Рубедо

– Вы хотите наследника, на которого можно оставить Авьен?

– Так заведено, – откликнулась она. – И не нам менять законы бытия, мой милый.

– А если я попробую? – спросил он. – Изменю то, что начато моим предком Генрихом Первым?

И тотчас умолк, сам испугавшись вопроса. Ресницы матушки дрогнули, она сама затрепетала, как бабочка, накрытая сачком. Еще немного – и порхнет на свободу, испуганная, хрупкая, невесомая. И снова растает, как чудесная дымка, как наркотический сон, оставив его в тоске и одиночестве.

Не сознавая, что делает, Генрих поймал ее ладонь.

Мария Стефания не вскрикнула и не отшатнулась, только глубоко вздохнула и подняла на сына прозрачные глаза.

«Ты не сделаешь мне больно, дорогой?» – читалось в них.

– Я люблю вас, матушка, – сказал он, сжимая ее пальцы. – И ради вас готов жениться хоть на ведьме.

Императрица нервно и заливисто рассмеялась.

– Отчего же на ведьме! Балийская принцесса будет хорошей партией.

– Но у нее длинный нос, – возразил Генрих. – И еще она плоская, как доска.

– Ну а принцесса Ютланда? – не унималась императрица. – Ей шестнадцать, и она недурна…

– Зато избалована и с несносным характером.

– Не более твоего, мой Генрих.

– И все-таки, – сказал он, поглаживая ее ладонь и наслаждаясь прикосновением – запретным, почти интимным. – Если вы так желаете сковать меня кандалами брака, что я получу взамен?

– Взамен, – повторила Мария Стефания, задумчиво глядя на сына. – Что же ты хочешь, мой милый?

В горле сразу пересохло. Генрих провел языком по губам и сипло выговорил, проглатывая окончания и торопясь высказать наболевшее раньше, чем императрица снова оттолкнет его:

– Останьтесь на мою свадьбу.

– И только? – императрица приподняла бровь.

– И только, – эхом ответил Генрих.

Павлиний глаз порхнул над его плечом.

Глупые бабочки тянутся к свету, не понимая, что свет может и убивать.

– Хорошо, – наконец, сказала Мария Стефания. – Обещаю.

Солнечные блики рассыпались по ее диадеме. Генрих счастливо вздохнул и уткнулся носом в материнское плечо.

Наверное, любовь тоже может убивать. Неразделенная, без оглядки, тлеющая в сердце с самого детства и не находящая выхода.

– Ну, хватит, хватит, – заговорила императрица, отстраняясь от Генриха и пряча виляющий взгляд. – Я не люблю этого… Ох, да ты совсем одичал! – она нервно засмеялась и поправила прическу. – Мой милый, ради тебя я вытерплю этот душный и шумный Авьен, с его невыносимой помпезностью и фабричным дымом.