Рубедо

– С возрастом заживление проходит быстрее, – продолжил лейб-медик, ощупывая зарубцевавшиеся стигмы. – Но вы должны предотвращать произвольные возгорания…

Должен!

Ненавистное слово, неизменно вызывающее в Генрихе тихую ярость. Вся его жизнь – череда долженствований и обязательств.

Будь хорошим сыном.

Соответствуй ожиданиям.

Спаси преступника.

Сдохни сам, но всех облагодетельствуй!

– Необходимо уменьшить нагрузку и соблюдать правильный распорядок дня…

Это на руку его отцу.

Его величеству на руку запереть сына в золотой клетке, дозволять ему слишком многое, чтобы сохранять иллюзию свободы, но держать подальше от государственных дел.

– Пойдут на пользу пешие прогулки перед сном, свежий воздух, витаминизированное питание…

Конечно, никакого вина.

– И никакого вина, – будто соглашаясь, добавил лейб-медик. – Беспорядочные связи тоже прекратить.

– Лишаете меня всех радостей жизни, доктор?

Генриха трясло. Жар накапливался за грудной костью и ядом растекался по венам. За правым плечом лейб-медика чернела большая бархатная Atrophaneura[2], алые пятна рассыпались по нижнему краю крыльев, как тлеющие угли.

– Это для вашего блага, ваше высочество, – возразил лейб-медик. – Я назначу вам бром и…

– К чертям бром! – отчетливо ответил Генрих, и доктор замолчал, приоткрыв рот, аккуратно окаймленный темными усиками. – Вы знаете, сколько мне осталось?

– На все воля Господа, – ответил лейб-медик, выпрямляя спину. Глаза, заключенные в овальные рамки пенсне, поблескивали тревогой.

– Вы говорите как его преосвященство, – с отвращением произнес Генрих.

– Я говорю как христианин. Мы все смертны…

– Подумайте, как человеку легче прожить, – перебил Генрих, нервно заламывая брови и косясь на пресс-папье, сделанное из настоящего человеческого черепа, – в полном неведении или считая дни до смертного часа? Здоровые люди вроде вас порой обращаются к шарлатанам, только бы приподнять завесу над собственным будущим. Но спросите любого, кто неизлечимо болен – будь то прокаженный или сифилитик, – каково ему жить с осознанием скорой смерти?

– Но вы не больны, ваше высочество, – возразил лейб-медик.

– До этого вы пеняли на беспорядочный образ жизни, – усмехнулся Генрих, почесывая ладонь. Зуд становился нестерпимым: точно крохотные огненные черви сновали под кожей, прогрызая в его плоти невидимые ходы. – Но я хорошо помню причину ее появления.

То было лето, богатое на грозы.