Рубедо

Какая досада! Я, кажется, переполошила весь Бург…

– Вы уезжаете, – не то спросил, не то резюмировал Генрих, выдыхая резкий, отравленный алкоголем дух, и с горечью заметил: – Но даже не попрощались.

Улыбка поползла вниз.

– Ты же знаешь, дорогой. Я ненавижу прощаться.

Эржбет уцепилась за бархатный рукав:

– Не уезжай! Пожалуйста, пожалуйста, мамочка!

Ее щеки густо алели от плача. Императрица всплеснула руками:

– Ах, Господи! – склонилась, оттирая перчаткой ее слезы. – Я ведь скоро вернусь.

– Не-ет! – Эржбет зарыдала пуще прежнего, пряча лицо в складках материнского платья. – Не нужны никакие подарки! Ты нужна!

Подбежавшая гувернантка схватила девочку за плечо:

– Элизабет! Ведите себя достойно, как подобает принцессе!

– Дайте ей попрощаться с матерью, ради Бога! – не выдержал Генрих.

Его и самого колотило, шаги давались с трудом. Гувернантка растерянно отступила, глядя на Генриха с тем едва уловимым чувством, которое – не будь он кронпринцем – можно было принять за опасение, а то и гадливость.

Не дойдя до матери пары шагов, Генрих остановился, пряча за спиной стиснутые кулаки, чтобы не взять ее за руку, не задержать, не причинить боль.

– Ты уезжаешь из-за меня, да? – продолжала хныкать Эржбет. – Прости, мамочка! Я буду хорошей! Я больше никогда-никогда не упаду с лошади!

– Вовсе не из-за тебя! – матушкин голос срывался, она тоже дрожала – от тревоги? нетерпения? Хрупкая, воздушная, неосторожно тронь – и рассыплется в пыльцу; ее подхватит ветер и понесет над просыпающимся Авьеном, все дальше от Ротбурга, от трона, от навязанных приличий и неприятных людей – в далекие земли, куда она всегда так жадно стремилась.

– Останьтесь еще на неделю, – попросил Генрих, слишком хорошо зная, что просьбы не будут услышаны. Матушка отстранилась от дочери. Она уже искала пути к отступлению: вот занесли последний чемодан, вот кучер вскочил на козлы.

– Не могу…

– На пару дней.

Он шагнул вперед, она отошла:

– Нет, Генрих.

– Хотя бы до вечера!

Еще два шага, а матушка отодвинулась на четыре.