Атлантида Сумрачного Солнца: Мир Грапы

***

— Что это было? — все тело атлантского жреца невыносимо ныло. Как если бы давеча он весь день таскал на себе каменные моноблоки и строил из них пирамиды и дворцы.

Что же касается его самосознания, то им безраздельно распоряжался и правил туман. Густой и склизкий, больше похожий на желе, чем на способную когда-либо рассеяться дымку, он существовал как бы сам по себе, вне пространства и времени, в эпицентре водоворота из ему лишь одному понятных мыслей и хаоса грубо слепленных образов и ментальных уродцев-структур.

Желая как можно быстрее прийти в себя, Тритон резко тряхнул головой. С тех пор, как он оказался в Ойкумене, это уже стало входить в привычку.

Не помогло. Туман в его голове заклубился, но стал от этого лишь только гуще.

Тогда, не мудрствуя лукаво, он решил обратиться к медитации. Сколько он себя помнил, раньше у него всегда и хорошо получалось достигать с ее помощь гармонии с самим собой:

"У меня все хорошо, я самодостаточен, расслаблен, у меня нет и не может быть никаких желаний, я чувствую удовлетворенность и покой …У меня теплеет и тяжелеет левая нога, затем — правая, бедра, грудь, плечи, руки.

— Как … Один?! — уже почти постигнутая им нирвана схлопнулась, и Тритон судорожно огляделся вокруг.

Он действительно был в боио один.

Тритон насторожился.

Может, все ему лишь только приснилось: незваная ночная гостья, ее страстные ласки, горячие уста, завораживающие своей нежностью тело и непередаваемое наслаждение естества? Ведь, от нее и ее забавного пса не осталось даже и следа!

С другой стороны, разве может такое присниться благочестивому атлантскому жрецу?

Тритон брезгливо поморщился, но дальше размышлять на эту щекотливую и весьма чреватую для самооценки тему, всё же, не стал.

Вместо этого, обмотавшись с головы до ног всеми найденными им в боио полусгнившими лохмотьями и кусками грубой ткани из метля [1], он без особого на то желания покинул боио.

Как и следовало ожидать, мир Ойкумены встретил его нещадно палящим солнцем, гнетущей тишиной и тучами голодной до безумья мошкары.

Никуда не делись и столь «драгоценные», как понял Тритон, для ойкуменцев покрытые жёлто-белесыми цветами кусты, листья которых жрец должен был теперь всячески холить, лелеять и собирать «за жизнь» и «за еду».