Сапожок

Но осознал это не сразу. Бывало, как пробьет на городской ратуше время обеда, Антонио, не поднимая головы от заказа, руку-то протянет за миской со спагетти да за стаканчиком Кьянти, а нет ничего… Тут только и вспомнит, что совсем он один. Вспомнит да тут же за работой и забудет. До края дошел старик — отощал, завшивел, еле ноги таскать стал — выгуливает, бывало, обновку-то, напяленную на немытую ногу в драном носке, а его по стенам там и бьет, так и швыряет. Того гляди упадет — не встанет. И все бранился, если кто ему помочь хотел, все ворчал.

Но однажды забрела в его мастерскую девчонка. И по всему было видно — не заказчица. Антонио краем глаза ступни ее маленькие, обутые в старые панталеты, смерил и уж было собрался прикрикнуть, чтобы шла она вон, а юная синьорина ему: мол, негоже, синьор, сироту обижать! А сама уж фартуком покойной хозяйки подвязывается да за метлу берется — без всякого на то позволения. Потом обед старику состряпала, белье постирала-заштопала, согрела воды — помыться, а уж он и не серчал — так истосковался по уюту.

А еще подумалось старику — что ж сироту гнать, если сам теперь круглый сирота. Денег-то детям своим он дал, мол, подавитесь, дармоеды. Но ведь и проводил-то не по-людски — окриками да пинками, потому как от работы пришлось оторваться. Кто ж после таких проводов назад захочет.

Что до сиротки приблудной, так она целый год у старого Антонио прожила на правах дочери и законам его домашним не подчинилась — босой не ходила. Все свои растоптанные шлепанцы донашивала, пока они сами не развалились.

Привязался к сиротке Антонио, расчувствовался — решил ей, в обход собственных принципов, сшить пару сапожек. Позвал в мастерскую, снял мерку. Разложил перед ней лучшие свои материалы. Тут девчонка-то и достань из передника кусочек кожи, сухой и растрескавшийся, что тебе кора старой виноградной лозы — все, что осталось от ее простецкой обувки.

— Не надобно мне ни атласа, ни бархата, ни сафьяна, Антонио. Если уж берешься, так сшей мне из этого лоскутка сапожки безразмерные — такие, чтоб каждому итальянцу впору пришлись и сносу им не было.

Мастер на смех ее, было, поднял, мол, не чуди, пигалица, выброси обрезок — его и коту на сапог не растянуть. А та в ответ:

— Да хоть один стачай, но чтоб как условлено! А не сошьешь — уйду!

Вот тебе и сиротка. Жена тише мыши в доме жила, дети в страхе росли, а эта — чужая, такую власть над ним возымела, что роднее родной сердцу стала.