Якорь сорван

А значит, придется возвращать свое сердце самой.

***

Весь мир ничто иное, как вечное стремление к изменению. Он образовался из хаоса, который каждый день и каждую минуту стремился обрести гармонию, но раз за разом получал совершенное творение, полное изъянов.

Бескрайнее пространство, где в окружающей чернильной мгле сверкали миллионы звезд, закручивающиеся в невероятной красоты спираль. Их отблеск окрашивал дрожащий воздух переливами фиолетового, жёлтого и голубого, что перетекали между собой в изломанном танце.

От этого зрелища сбивалось дыхание, а на губах застывал восторженный вздох. Галактика, или же Топони, вселяла в сердце благоговение, в котором угадывался шлейф трепета и отвращения, взрывающихся внутри калейдоскопом противоречивых чувств — вечных спутников смерти.

Когда Грахго, капитан пиратского фрегата «Отверженный» по прозвищу Фанатик, впервые оказался в этом месте, то захлебнулся в собственных ощущениях. Последующие разы приносили ему осознание и смирение. Теперь же, заточенный близ Топони одной из её нитей-проводников, Грахго накрывала ярость, сквозь которую пыталась пробиться паника.

Капитан и его живой корабль — изуродованная жизнью гария, чьё призвание заключалось в переносе людских душ из мира живых в мир мёртвых. Только вдвоём они могли перейти к Топони, а после вернуться на землю. И теперь Грахго был здесь совсем один. Выброшенный в космос нитью и отрезанный от своих сил непреодолимым барьером мироздания, он не представлял, что делать и как быть. Капитан раз за разом тянулся к истончившейся связи с кораблем, но словно бы ударялся о невидимую стену, отбрасывающую его назад.

Можно ли было провести здесь вечность? Грахго не знал и проверять это на собственной шкуре не желал. Вот только ощущение бессилия накрывало с головой и пропитывало все тело, каждую клеточку, выворачивая душу наизнанку.

— Пернатый ублюдок, — шипел Грахго, оглядываясь по сторонам.

Вокруг молчала мгла, слабой цепью тянулись звезды-души, сливаясь друг с другом и испуская вроде бы мягкий, но слепящий свет.

И властвовала здесь непривычная тишина. Ни скрипа канатов, ни собственного дыхания — ничего нельзя было разобрать. И самое ужасное: в голове не звучал трескучий голос Отверженного. От этого осознания сердце нервно билось о ребра, разгоняя внутри ядовитую тревогу и страх.

Грахго пришлось закрыть глаза и сосредоточится. Успокоить разум и выровнять дыхание, чтобы не поддаться эмоциям, волнами накатывающими на него, а начать мыслить.