Соколиная башня

Семерка!

Довольный Плещеев сунул монету в гашник и бросил кости:

- Азар! Азар! – загомонили помытчики.

На кубиках и вправду красовались три шестерки подряд.

Верзила поморщился:

- Да ты везунчик, паря! Держи добычу.

Еще двугривенный перекочевал к Плещееву, и еще один, и тоненькая как лепесток золотая монета с полустертым узором. Перекрестившись, верзила сорвал с пальца серебряный перстень с тусклым лалом – и он достался Плещееву, и серьга прямиком из уха. Побледневший казак снял с пояса ножны:

- Нож ставлю.

Булатный, отцовский, из Крыма привезен, у хана отнят. Дашь отыграться, сокольник?

- А давай, - хохотнул Плещеев и осушил кружку. – Не боись, до исподнего не раздену.

От вида потного раскрасневшегося Васяты Никитке сделалось не по себе. Он встал из-за стола, огляделся – гомон не ослабевал. Гуляки спорили, обнимались, проливали на себя и на столы пиво, кто-то дремал в углу, не чуя, что с кафтана срезают пуговицы. Появилось несколько женщин – простоволосых, грубо раскрашенных, непривычно одетых.

Их то лапали, то отпихивали с грубой бранью, впрочем, прелестницы отвечали столь же витиевато. Уж лучше с птицами говорить, чем с такими… такими… Не сумев произнести подходящее слово, Никитка плюнул и пошел посвистеть с чижами.

Птицы радостно приняли сокольника, наперебой хвастаясь заковыристыми коленцами. Учили их явно долго и по уму, а затем ученики нахватались финтов друг у друга. И заливались кто во что горазд, распускали крылышки, раскрывали острые клювы.

В посвисте одного чижа четко слышалась залихватская «барыня», два других наперебой выщелкивали «Синтетюриху», а молодой желтогрудый пыжился: чирик! Чирик! Обман! Обман! Караул!

Серьезно?

Воровато оглянувшись, Никитка открыл клетку. Чиж тотчас прыгнул на ладонь, уцепился за палец острыми коготками. И продолжил: беда! Караул! Беда! Жаль, что человеческой речи глупый птах вовсе не разумел, да и Никитка понимал разве что тревогу, переполнявшую горячее тельце. Кошку что ли увидел бедолага? Да нет, здоровенный серый мурлыка мирно дремал на окошке.

В чем же дело?

Настырный чиж спорхнул с пальца и приземлился на стол, где Плещеев продолжал резаться в зернь. И дела там шли совсем по-другому – рядом с чернявым красовались внушительная кучка монет, а красный как рак Васята развязывал кушак, расшитый золотой нитью. Шапки на парне уже не было.

- Ставлю на кон! – рявкнул сокольник. – Играю на все!

- Ох и смел ты, сокольник, ох и ретив.