Соколиная башня

Там же на травке он развязал узелок с пирожками, подкрепился и прилег отдохнуть на травке – предвечернее солнце разморило его. А недолгий сон подкрепил. И с обратным путем свезло – встретил в Елохове телегу, что везла до Измайлова груз боровиков с грибного рынка на Кулишках, сговорился подсесть и доехал задолго до заката. Терентий уже поджидал сокольника.

- Что видал по дороге, Никитка, что слыхивал? О чем на Москве говорят?

- Радуются, что яблоки уродились, пшеницы собрали вдоволь, куры щедро несутся, зайцев по лесам немерено развелось – бей да жарь.

Выхваляют новую церковь Воздвижения, что на Пометном вражке – звонкие колокола на ней, далеко слышно, душа в воздусях парит. Поносных слов на бояр и государя не говорят, на подати не жалуются, о разбойниках только шепчутся – а вдруг Разин к Москве подберется, а вдруг опять пожары да кровь? Но не жалуют атамана и ждать не ждут.

- Хорошо, коли так. В добром здравии ли дядюшка и тетушка? Благополучна ли Марьюшка?

- Да, дела идут хорошо.

Марьюшка здорова, хихикает только много.

- Резвушка девка, - хмыкнул Терентий и подкрутил ус. – Дядюшка твой ко мне подлаживался, спрашивал, не устал ли я холостяковать, не хочу ли семьей обзавестись. Не хочу, стар уже, пообвыкся в одиночку, куда мне с бабой да ребятишками. А был бы помоложе – уххх! Ты смотри, Никитка, ступай кречета обиходь, умойся, в кафтан новый оденься, сапоги сафьяновые обуй да ко мне ступай. Служба тебе знатная выпала.

- Что за служба, батюшка Терентий Федорович?

- Вот придешь и узнаешь.

У Сирина было убрано – кто-то из дворовых уже почистил кречатню, дал птице свежей воды и набросал на пол свежего сена. Никитка протянул руку – питомец сел на палец, осторожно тронул клювом лицо, стал перебирать волосы. Ласкается, как умеет. И все же грустно ему, муторно – не создан для неволи, для службы верной. Чем же тебя потешить? Нечем.

Старый сокольник Герваська давеча говорил, мол зря возишься, паря, вынашивай нового, этот долго не протянет, до весны не доживет.

Может и так… Выносить кречета чаще надо, к реке, в рощу, отпускать полетать, вабить. И разговаривать: дорог ты мне, Сирин, держись, клюв не вешай. Будет день, будет и радость…

В большинстве своем и соколы и кречеты и ястребы привыкали к неволе, жили, бывало, и по четыре и по пять, а свезет – и по десять зим, становясь лишь азартней и опытнее. Случалось, гибли до срока – бились о землю, дрались между собой, с добычей не могли сладить.