Амлет, сын Улава

– Говоря проще, проснется твоя собственная, не заемная, суть!

- Пробуждение сути – это очень хорошо, - вдруг подхватил отец, до того будто к чему-то прислушивавшийся. - Как мне доподлинно известно от людей старых и мудрых настолько, что врать не хватает уже их невеликих оставшихся сил, таковое пробуждение случается нечасто: почти девять из десяти знатных скальдов не имеет проснувшейся сути! Петь им это, однако, не мешает.

- Раз суть – это хорошо, - не понял я, - почему и зачем вот это вот все?

- Пробуждение сути – это было бы хорошо, если бы не страхи и беды, с ним связанные, - отец становился все более задумчив, и, наконец, произнес: - теперь, кажется, я понимаю опасение Белого Лиса и даже его страх: он боится не справиться… Так, хватит об этом!

Отец протянул мне давешний горшок.

- Пей, сын! – потребовал Улав. – Пей и спи!

Глава 12. Быстрые решения.

Разумный человек может приспособиться буквально к чему угодно. Поправка: живой разумный человек. В отношении конкретно себя я совершенно не уверен: ни в том, что жив, ни в том, что умер, ни в том, что сохраняю во всем этом хаосе разум.

До недавнего времени я считал себя самым настоящим атеистом, причем атеистом научным. Даже, наверное, был им: в Советском Союзе первое равно второму, и это вам подтвердит кто угодно, даже так называемые служители культа.

Советского Союза нет.

Вот как мне, без пяти минут доктору наук, почетному — в сорок три года! — строителю Татарской Автономной ССР, человеку, твердо знающему, что никакого бога на свете нет, оказаться в ситуации, в которой и боги, и прочие потусторонние существа, отрицаемые магической физикой (и, иногда, зоологией) — объективная реальность? Реальность, в которой я, с одной стороны, вроде как умер, с другой — мыслю, следовательно, существую?

Например, я свел знакомство с Анубисом, за которого в самом начале принял своего хоста, и с юным Гамлетом у них нет почти ничего общего: мой подопечный больше всего похож мордой на северную лайку или кого-то наподобие, египетский же проводник мертвых, скорее, шакал, причем истерическими повадками напоминающий гиену.