Амлет, сын Улава

Дворец тот больше всего Рейкьявика, и выкован целиком из стали: даже окна в нем, огромные и прозрачные, сделаны стальными! Дворец тот парит так высоко над землей, что на высоте той уже заканчивается всякая жизнь! – Снорри перевел дух, и продолжил, - покровитель, призванный юным Амлетом, при жизни восхищался могучим правителем, считая его величайшим небесным полководцем… И был тот полководец страшен ликом: полностью весь синего цвета, и глаза у него были свежей крови! Правда, я не видел зубов…

Было невесело.

В телеге ехали вдвоем, даже править пришлось мне самому: ни один возница не захотел нас сопровождать по доброй своей воле, будто уже зная, что Снорри Ульварссон изгнал нас, отца и сына, из пределов владений людей Рейкьявика.

Крытая телега была общинной, и гнедая лошадь тоже: их полагалось вернуть, когда кто-то вот так же поедет из Исафьордюра обратно на юг. Крепкая немолодая кобыла ноги переставляла небыстро, но уверенно, и к концу светлого дня мы проехали столько, сколько собирались, и еще пятую часть того.

Остановились, распрягли, обиходили и стреножили лошадь. Шатра, по молчаливому согласию, решили не ставить: выспаться, тем более по очереди, отлично получилось бы и под тележным навесом.

Молчание, ставшее уже тягостным, первым нарушил отец: мы уже оба поужинали взятым в дорогу (вкуса я не ощутил: по правде говоря, меня можно было накормить не мясом и хлебом, а хоть мхом и рыбьими головами, и я бы того не понял).

- Ну, рассказывай, - спокойно и будто даже не требовательно попросил отец. – Мне надо знать все: никогда ранее я не видел Снорри Ульварссона, прозванного Белым Лисом, столь разгневанным, и ни разу к гневу его не примешивалась изрядная толика страха.

- Это наши, скальдьи, дела, отец, - выдавил я из себя через силу. И верно: случись подобное луной раньше — я бы первым поспешил рассказать отцу всё, захлебываясь слезами облегчения.

- Сопляк. Мальчишка, - припечатал отец.

– Таков и я скальд, каковым ты, возможно, никогда и не станешь! Я, в отличие от тебя, у Белого Лиса учился, и учился хорошо! – Улав уже стоял во весь рост, говорил громко, и сквозь речь его и опасную, совсем волчью, морду, прорывалось уже некоторое рычание.

- Не для того я сейчас пытаю тебя словом, чтобы посмеяться над тобой или выведать секреты, каковых у тебя еще и нет! – Улав вдруг успокоился, и в глаза мои заглянул уже искательно.