Скотий Бог. Мать-медведица

Словно удар Перунова молота по хребтине прошелся, словно лиса безумица его покусала и тело в дугу прогнулось — спала человечья шкура клочьями, из-под ребра подпалый бок показался, тряхнул башкой чёрный лобастый пёс, волку брат, гончей сын, сухая охотничья стать! Только глаза зеленые, человеческие. Тявкнул оборотень глухо, нос в землю — и по следу. Взрыл землю в одном месте, в другом по-лисьи мышканул и по дуге из земли падаль выкинул. Закричал ревун плаксиво, крыльями хлопая, но такой крепкий бросок был, что не подняли они его в воздух.

Свалился на землю, тут-то его смертушка и настигла.

Из пасти Велеса — пена хлопьями, от запаха стервы ноздри ходуном, напрыгнул пёс на мертвеца и щелкнул пастью, и загрыз бы насмерть!

— Стой! - вопль бабий, — стой! Помилуй!

Влас вскинул острые уши. И даже нелюдь страшная извернула свою тыкву-голову, воззрившись на Уладу, что бежала по земле босиком, пузо круглое держала, простоволосая и плачущая, белая пичужка во тьме.

— Не губи доченьку мою! Не губи её, колдун! Пожалей дитятко!

Поздно баба одумалась.

Не её уже это был ребенок. Не убить, так конец сначала Уладушке и сыну, потом всей Еловке, а там и племени. Пёс тряхнул головой, сгоняя наваждение, и полоснул клыками по тоненькой шейке.

Сошлись зубы, сокрушилась кость, а Улада завопила, увидев это, свалилась на колени, и повис в густом предгрозовом воздухе её крик:

— Нежданушка-а-а-а!

И вроде сгинула тварь, да что-то не то.

Во рту у Власа — не тлетворная мразь тлелой плоти, а жидкая детская кровь.

В ужасе отпрыгнул пёс. И лежит перед ним — не страх смертный, не нечисть поганая, а девочка-семилетка, рыжая, бледная и голенькая. Ручкой дергает, стараясь шейку укрыть. Остолбенел Влас.

Обманула Улада. Не вышел срок еще, не минуло семь лет, да разве ж бабе глупой дано считать?!

Кинулся сразу раны зализывать, обняла его ревунья-Неждана за шею, спрятала в душистой песьей шерсти лицо детское, издала свой последний вопль — и враз свернула зверю шею.

Темно стало, как в родной лесной берлоге.

По закатившимся человечьим глазами на пёсьей морде закапал дождь.

Потом говорили, что не принял его огонь. Да и где это видано — псов сжигать? Кабы не оленьи рожки на кудлатой голове, в сторону повернутой, то и не признали бы волхва. В землю закопали, над ним ни слезы никто не пролил, ни сказа доброго. Крива так и не пришел, разыгралась у того в ночи корча от непогоды, хоть на стену лезь. Веселина с Уладой в бане сидела, дитя пестовала.