Верёвка

Чудаку, и тому не по силам. И Чудак знает. Ищет конец. Конец там, где начало… Ева в начале, запретный плод. Каин. Мало, сколь мало! Ещё вина нужна человеку, и много тяжельше, весьма… Не об этом ли молвил Чудак третьего дня?..

Человекам не смогут ответить – и человеки станут плевать. Станут плевать, но не в Бога. Тот останется чист. Пусть плюют в человека… В себя. Сей – единственный путь. Будет им точка опоры.

Солнце скрылось за тучей, ветер отыскал холод. Собиралась гроза – пришло время идти. Он знал, что скажет синедриону.

Верёвка пахнет рыбой, смердит. И его память смердит, сплошной смрад в голове, будто тьмы тем плевков уже там, миллионы.

«Сын Человеческий идёт, как писано о Нём; но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предаётся: лучше было бы этому человеку не родиться»… Кабы он не родился, кто бы тогда?.. Может быть, Кифа? Иоанн? Мытарь Матфей? Ха-ха-ха… «Ты сказал». Да, сказал. Да! Да! Да!

Он кричит. Стены лачуги трясутся – ветер утих, подавилась гиена, смолкло всё – только крик, только «Да!».

Он и «Да!».

Он как та смоковница… Выдал плод прежде времени, по хотению – но всё равно будет проклят. Не тем, так другими. Всё одно. Супротив при­роды нельзя.

«Надлежит пострадать»… Никакой логики. Коли этот чудак взаправ­ду знает, что там ждёт Небесный Отец, тогда будет театр, будто у эллинов, как был театр у Авраама. Но кто может ждать окроме Пантеры?.. Когда вправду там ждёт, когда всё предначерта­но тысячи лет, когда есть на всё Воля, и человеки – лишь черви – тогда он самый преданный червь, потому как исполнил самую грязную волю – и Небесный Отец, быть может, ждёт и его.

Червячка. Ха-ха-ха!

Верёвка пахнет рыбой. Саксаул будет пахнуть какой-то кислятиной. Но недолго… А он, он всё думает. Он вспоминает.

«Друг, для чего ты пришёл?» Для чего он пришёл? Для чего? Да ведь ради этого самого слова. Никогда в его жизни не было друга. И не будет уже. Но один теперь есть. Распят на кресте. И он пришёл, как же мог не прийти? Он хотел напомнить про Авраама, как-то спросить, что-то такое сказать, дабы увериться, дабы приободриться, но в глазах Чудака ничего не было.

Только грустная решимость. Чудак сказал ему «друг», а он готов был расплакаться у того на плече, потому что его сердце чувствовало, чем всё закончится, его сердце чувствовало – и Чудак строго напомнил: «Целованием ли предаёшь?» Глупый Кифа выхватил меч и отсёк рабу ухо. «Как же сбудутся Писания, что так должно быть?» Кифа, как сбудутся? Легче глупцу.