Под пение оляпки

Некоторое время в комнате царствовала тишина, прерываемая лишь тихим шипением Асгейра, когда горячий отвар обжигал язык или небо. Но затем старуха стала разминать в пыль сушенные травы, периодически подсыпая в них нечто непонятное: оно напоминало бронзовую стружку перемешанную с костяной мукой. Молча этим заниматься она была не намерена. О чем северянин втайне жалел.

— Ты ведь не любил ее. О чем сейчас эта скорбь?

— Она была моей женой. Этого разве не достаточно? — говорить Асгейру оказалось тяжело.

Он не признавался в этом даже себе, но по погибшей жене слез северянин не лил.

После ее смерти единственным чувством оставалась лишь вина: что испортил жизнь из-за собственной горячности и эгоизма, лишив нежности и любви, которых достоин каждый. Приходил в ярость от того, что не смог защитить. Асгейр и не заметил, как стал говорить все это вслух, выплескивая гложущее его чувство наружу.

— Я обязан был заботиться о семье...

— Люди Толлэка задели твою гордость, которая оказалась важнее жены, — эти слова старухи, произнесенные между делом, подняли заснувшую было ярость.

Глиняная кружка в руках викинга лопнула, обдавая кожу остатками горячего отвара. Но он словно не заметил этого.

— Они убили мою семью, словно загнанных зверей, — Асгейр чеканил каждое слово, стряхивая осколки на пол. — К черту гордость. Люди так не поступают. Не издеваются над слабыми женщинами и детьми.

Огонь догорал, пожрав до этого все, до чего мог дотянуться. Защитники прибыли слишком поздно. Пять распростертых тел безвольно распластались на талом снегу.

Удушающий дым скрыл нападавших. Скрыл он и упавшего на колени рыжеволосого мужчину, который судорожно прижимал к себе истерзанное тело.

— Ты ведь сполна возместил им долг. Верно?

— Да.

Все тот же мужчина наносит яростный удар топором, одним махом перерубая кости и вгрызаясь в плоть. Не обращая внимание на стекающие по щекам капли крови, вгоняет второму противнику кинжал в горло.

— Пришла пора отпустить, Асгейр. Перестань терзать мертвых своей болью, — сейдкона протянула викингу раскаленный нож и подвинула ближе небольшую плошку, в которой горкой лежали соцветия трав, изломанные морщинистыми руками.

Воин полоснул лезвием по ладони, задержав руку над миской и позволяя рубиновой жидкости стекать по руке, смешиваясь с травами. Алва добавила туда немного воды и повесила над танцующим огнем. Запахло васильками, мокрой землей и грозой. Комната постепенно заполнялась дымом, когда жидкость начала прикипать.