Гуннхильд

Ещё не поздно сделать вид, что именно за этим он с таким трепетом порывался встать.

Никто, кроме него, не встал, и поэтому Торвальд передумал.

Далеко не так, как Сигрид, приветствовали час назад опоздавшего Трюггви. От криков в его честь из стен сыпалась и разлеталась по залу тёплым сухим запахом залежалая пыль. Служанки же, смущённо пересмеиваясь, забыли про кипевшие в очаге горшочки, за что получили от Старой Уны…

Сигрид, можно сказать, не приветили. Хотя и не отнеслись как к пустому месту — по крайней мере, эта девушка с ручья.

Сигрид была, во-первых, достойнейшей древней крови, тёкшей в жилах очень и очень многих — само по себе повод к уважению. Во-вторых, она хозяйка в славном семействе, жена обоих сыновей Бешеного, наводившего когда-то ужас на побережье. В-третьих, она по-прежнему прекрасна.

Хотя далеко не прежней была её красота. Когда-то певцы пели о том, как морочили конунгов её голубые глаза, как опьяняли рассудок гордые губы цвета дикой розы и серебряно-золотые косы до земли. После череды суровых зим золото выцвело, а губы утратили сочность, сжавшись от слов и дел, которыми Сигрид удерживала ключи хозяйки.

Одежда её не из Великого-Города Миклагарда — наряды и покрывала оттуда, привезённые её первым мужем Олавом, она давно не носит. Сегодняшнее платье, впрочем, тоже дорогое, цены достойной платью жены конунга.

* * *

Конунг невесёлый и молчаливый. Он и трезвый весёлостью не отличается, но ведь сегодня пируют его друзья. Те, с кем он постоянно делит морское копьё, как поют певцы.

В разговоры он почти не встревает, на слуг и служанок смотрит исподлобья, словно не одобряя разведённой суеты. Коситься на дверь перестал — та, кого он ждал, приехала из посёлка.

Пока она, посылая ему хмурые взгляды, проходила через залу, он отвёл глаза на слуг, открывавших бочку с пивом. Которое Сигрид не выносила.

— Горм, — крикнул Харальд, — пива!

И присевший ненадолго Горм бросился к бочке.

— Тебе пинка надо, чтобы шевелился?

Хотя Горм бегал как пёс, едва раздавался любой его сип.

Харальд осип ещё по молодости. Виной тому стали не возлияния, как у Кнуда, а бури, камнепады, битвы людей, льдов и моря — всё, что конунг должен перекрикивать ради спасения своих людей. Поэтому Харальд роняет слова тускло и неокрашенно.

Днём, обнимаясь с Харальдом у порога, Торвальд говорил ему, как тот изменился с их последней встречи. В песнях поётся, что каждая зима и каждый поход ставят на воина свой знак.