Гуннхильд

Ингвар звал исследовать белые пятна на картах всех-всех, даже самых случайных знакомых. И все с радостью шли в эти походы, ведь под началом такого конунга легко на следующий день очутиться в песне.

Торвальд хмыкнул. Забывшись, поднёс пальцы к шраму на глазу. Отдёрнул их и продолжил:

— Мне он рассказал, когда мы пересекали горные ледники Грёнланда. Вот я смотрю на очаг и вижу не вас, красавиц, — На это служанки всполошились, но громко засмеялись, — а наш костёр в одной из тамошних пещер. И худое лицо Ингвара над ним.

— Да, — покивал Харальд. — А после следующего плавания Гудрун стала вдовой.

Все сегодняшние гости ходили в тот поход, все плыли на сером драккаре Ингвара, гребли там в двух сменах. Все они рубили снасти по Ингварову крику, сражались в разгоревшейся стычке. Всё к ним оттуда вернулось…

Опять на носу драккара стоит Ингвар. Он хмур — будто впереди не исхоженный путь в Альдейгью, а странная, неизвестная дорога.

Из-за другого стола на Торвальда моргают бело-голубые, как пузыри, глаза Свейна. Старый, незлой Свейн, над которым приятно посмеяться. Он грохает кружкой о столешницу и пресмешно вздрагивает от неожиданного звука.

— Ты говоришь об Ингваре прямо таком, каким он был, — говорит Свейн.

— Потому что это он рассказывает, а не я, — пошутил Торвальд, — от меня лишь язык требуется. Да, таким он был, Свейн. Это правда.

Свейн, посопев, хотел добавить пару слов, но захлопнул рот. Потому что заговорил хозяин Харальд, тихо и задумчиво:

— Он нас всех тогда созвал… И сейчас мы на пире в его память. И после смерти он нас собирает.

Харальд обращался словно к кому-то невидимому перед собой.

— Я пришёл к нему на корабль без усов на лице, без клочка земли, без серебра в кошеле. И даже без самого кошеля. Молчу уж про собственный меч…

— А он выкинул тебя в море! — Кнуд аж взвизгнул.

— Ты выкинул, — сощурил глаза Харальд.

— После, — отозвался Рагнар, жевавший ягнятину, — я плыл с вами по Рину.

— Так-так, — поддакнул Кнуд.

Влез он, как всегда, поддержания беседы ради, однако она замерла подобно воде ручья в мороз.

Служанки хихикали и шуршали, как полёвки, под щёлканье угольков из очага, пока гости молча ели.