Гуннхильд

Платье у неё шерстяное, старое, уже до неуловимого окраса полинявшее от солнца, пота и частых стирок. Поверх платья надета безрукавка до колен из жёлтой овчины, без завязок и нараспашку. Она трёт кулаками брошенную кем-то рубаху, и её коса шевелится меж лопаток. Выбившиеся вихры налипли на лоб, на щёки, и кудрявятся, как волокна вокруг старого каната…

Лицо маленькое, черты не проглядываются из-за обильных веснушек, сливающихся в рябое пятно.

Она отжимает постиранное и собирает своё в корзину. Вскидывает напоследок круглые блёклые глаза.

Если б меньше солнце жарило её лицо, если бы чаще она носила новые платья, мыла, распускала и расчёсывала косу. Если б… Она давно, похоже, не была тем радостным источником лучащегося сияния.

Она поднялась и горделиво пошла к дому. Будто лохматая коса была короной из золота и драгоценных камней, а она сама — королевой крови, не иначе.

За огородом, посчитав, что её никто не видит, побежала по тропинке, мелко-мелко, как мышка.

Глава II, в которой на пиру собираются и живые, и мёртвые

В церкви рухнули все четыре столба, на которых по обычаям вырезали книжников.

Ингвара ударило по шлему и перебило спину; пыль, забившую рот во время крика, вместо слюны стала смачивать кровь. Ему повезло — он оказался под самой верхушкой кучи, в которую сложилась церковь. Когда пали стены, он стоял возле оконного проёма, поэтому смог выползти наружу…

— Вот как думаешь, Кнуд, проклинал ли он себя? — спрашивал Торвальд Провидец, Торвальд Одноглазый.

— Себя, распоследнего в мире глупца, и всё ходящее на двух ногах?.. Нет, он смеялся. Он готовил ловушку эйринцам, а попал в неё сам, со своими людьми.

* * *

Рассказ льётся… Сельди плывут по стенным доскам, как живые. Плещутся, переворачиваются, трутся брюшками с икрой о края приколоченных щитов. Икра на самом деле буро-коричневый след кисти между их нижними плавниками. Сквозь другие мазки, белые, синие, чёрные, проглядываются прожилки древесины.

Если потереть пальцем, на подушечке останутся чешуйки краски.

Ушам Гуннхильд рассказ напоминает дождь, рассыпающийся по натянутой коровьей коже. На крышах из шкур дождь звучит особенно громко. Слова, как капли, падают часто, быстро, от каждого под ключицу прыгает сердце… Журчание с козырьков обычно заглушает крики из двора, которые не хочется слышать. Прямо как этот рассказ.

Гуннхильд очень любит рассказ, храброго Ингвара в нём и голос рассказывающего.