Сердце Скал

— Олларов надо гнать в три шеи, я согласен, но, Леворукий побери, это же не значит, что мы должны взамен сажать себе на шею Раканов! — кипятился генерал. — Нет, Дикон! Раканы живут на подачки Агариса уже четыре столетия, это падальщики, а не властители. Трон должен достаться истинному талигойцу, настоящему воину, одному из нас. И не старику, конечно же, а человеку молодому и опытному, способному повести за собой армию и страну!

Он бы еще пальцем на себя показал, подумал Ричард, досадливо поморщившись. Какой-то там Тримейн, спаси Создатель, метит на трон Раканов! куда катится мир? – и не удержался от насмешки:

— То есть Алве?

Оскар даже не понял иронии.

— Алва утратил прежнюю хватку, — серьезно возразил он. — Раньше он был велик, не спорю, но теперь он только пьет, развратничает и тянет время, которое работает против него. Нет, Алва потерял свой шанс, и ему придется уступить дорогу другим.

Святой Алан! – подумал Дик. Оскар положительно сдурел. Что этот дворянчик из рода Феншо возомнил о себе? Он хотя бы понимает, к кому обращается? С какой стати Ричард Окделл, Ришерт ди Надорэа, должен выслушивать бред выскочки, забывшего свое место? Неужели Феншо и впрямь думает, что Повелитель Скал побежит вслед за зарвавшимся вассалом, чья родословная не идет дальше эсператистских времен?.

— Я вас не понимаю, — холодно проговорил Ричард.

«Или это вызов?» – думал Дик, глядя на высокую галерею, с которой раздался ленивый баритон. – «Неужели он хочет поиздеваться? Над кем же: над этими трусами или надо мною? Или над всеми нами?».

Рокэ, герцог Алва, смотрел на него сверху вниз как на забавное животное – во всяком случае так казалось Дику с площади святого Фабиана. Словно ожидая: взбрыкнет жеребенок или не взбрыкнет? Убийца отца! Отродье предателя! Чего он добивается? Зачем он сделал это немыслимое предложение сыну того, кого они затравили и уничтожили? Хочет поглумиться напоследок? Жаждет увидеть, как глупый юнец малодушно отступится, изрыгая проклятия?

Наследник убитого Эгмонта гордо вскинул голову.

И Дик решительно взбежал вверх по лестнице.

Пролет кончился, и дверь распахнулась. Его мать даже не подняла головы: она стояла на коленях подле гроба и тихо пела эсператистские молитвы.