Зеркало и чаша

Обоз остался на поле битвы, а дорогу в Подгоричье, где хранились какие-то запасы, перерезал Столпомир полоцкий. Конечно, отказать княгине в миске каши хозяин не мог, но дружине пришлось потерпеть до возвращения Секача с охоты. А того, что он привез, едва хватило на один день.

Назавтра вернулись отроки, посланные к Подгоричью. Столпомир уже сидел в городе, причем взял его без битвы. Старейшины сами открыли ворота, едва узнали о поражении войска княгини и возвращении Зимобора.

Избрана порадовалась, что не отправилась туда после битвы, но эта весть означала, что остаткам смолянский дружины дорога назад закрыта.

Выслушав гонцов, дружина молчала. Говорить ничего не хотелось.

— Ну, если все, то я поехал, — мрачно сказал из угла Красовит. 

На его гордости поражение сказалось тяжело, и он был непривычно замкнут и молчалив. Избрана заметила его, только когда он подал голос, а ведь раньше, в Смолянске, ей часто казалось, что Красовита слишком много.

— Куда? — Избрана глянула на него.

— В лес! Жрать-то чего-то надо!

Отроки загудели. Дружине грозил настоящий голод.

— Может, у оратаев в закромах пошарить? — предложил кто-то из десятских.

— Да здешние сами к весне лебеду жуют! — поспешно возразил Радом. — Желудями хрустят, что твои кабаны! Тут земля плохая, не поля, а болота одни. По зиме-то все замерзло, не видно, а летом под ногами только и хлюпает, куда ни пойди. Урожаи худые-бедные, да и работников после двух последних зим осталось — раз-два и обчелся.

Хоть сам на другую весну за рало берись! А из окрестностей два рода, Клестовичи да Гуляйка с семейством, те и вовсе с места снялись да дальше в лес ушли, чтобы, дескать, податей никаких не платить. 

— Что ты мне тут кощуны какие-то рассказываешь! — в досаде воскликнула Избрана.

— Я не кощуны рассказываю, а к тому говорю, что если оратаев сейчас обирать, то весной и те уйдут, что остались.

— Нет, оратаев трогать нельзя! — поддержал его Предвар.

Кузнец сам родился в селе и понимал трудную жизнь земледельцев. — Это ведь, княгиня, опора твоя. Оратаи нас всех кормят. Если своих грабить, то и чужие не нужны. Боги такого не позволят!

— Да ну... — начал было Секач, почти оскорбленный мыслью, что он, доблестный воин, должен голодать, лишь бы не обидеть какую-то чащобу. Но запнулся, осененный новой мыслью. — Ха! — тут же продолжил он.