Исповедь

Через глухую, лесную черноту по дороге, через затянутые рассветной дымкой поля по шоссе, в кажущийся вымершим посёлок.

Теперь я понимаю, как непросто было русскому: на улицах ни души, я – молчу. Он выехал на площадь и заметив движение в витрине, остановился у магазина герра Мюллера.

Ах падре, какой это был красивый магазин. Сколько себя помню, я всегда любовалась им. Но русскому было не до витрин. Он вытащил меня из коляски, постучал в дверь, а так как ему никто не ответил – толкнул её так, что непременно вышиб бы, будь она заперта.

И знаете, падре, они сразу бросились нам в глаза. Фотографии, которых не было.

Сыновья герра Мюллера служили в С.С. и присылали отцу фотографии. Герр Мюллер очень гордился ими. Сыновьями. И все фотографии вставлял в рамки и развешивал по стенам, чтобы покупатели сразу видели, какие у него сыновья. И вот пришли русские. Герр Мюллер успел всё снять, но пятна на обоях, где ещё вчера висели фотографии сразу бросились мне в глаза.

И не только мне.

Русский тоже понял, ЧТО совсем недавно висело на стенах. Лицо его потемнело, рука яростно дёрнула за шнурок колокольчика, будто мало было грохота от распахнувшейся двери.

Герр Мюллер выглянул из кладовой: бледный, дрожащий, совсем не похожий на себя, на прежнего. И не удивительно. Русский был страшен: гневный блеск глаз, желваки на щеках, яростное дыхание. Взгляд русского метался с товара на хозяина, с хозяина на пятна по стенам, палец тянулся к спусковому крючку.

Но вот его взгляд зацепился за меня, ладонь обмякла, а зубы оскалились в жестокой усмешке. Поманив хозяина пальцем, русский указал ему на манекен в красивом платье и тут же перевёл взгляд на меня.

Падре, мне очень жалко было надевать на грязное тело такое красивое и дорогое платье, но я боялась рассердить русского. Я ведь тогда была послушной девочкой и не умела возражать старшим. Когда я вышла в обновке из примерочной и протянула русскому шинель, взгляд его на мгновение потеплел.

Он сделал шаг в сторону, сорвал с вешалки кофту и подал мне. Я надела её поверх платья. Я не хотела сердить русского. Он подал мне ещё одну кофту, потом юбку, потом…

Каждый раз, когда русский снимал с вешалки вещь, герра Мюллера передёргивало так, будто от него отрывали кусок мяса. Тот русский конечно не был злым человеком, но фотографии герра Мюллера… Поверьте, падре, я рада, что русский не увидел их.