Исповедь

Даже мама. Эсэсовцев из «Великой Германии» боялись все.

На шоссе водитель спросил:

– Зачем, Фриц?

– Всё равно, – ответил тот. – Завтра здесь будут русские.

Я лежала поперёк коляски и разум отказывался верить в происходящее. Если бы я знала, что ждёт меня! Но что я могла знать? Только-только в начале месяца мне исполнилось тринадцать… – Голос кающейся сходит до шёпота: боль, обида, обречённостью.

– Утешьтесь, дочь моя, не вините себя, – откликается на её безмолвную мольбу священник. – Господу известно всё и всё в его руке.

Вы прожили долгую, счастливую жизнь…

– Да, падре, прожила, но, – слабые пальцы опять пытаются удержать его руку, – но выдержала ли я то испытание? Эта мысль не даёт мне покоя и я…

– Продолжайте, дочь моя.

– Да, да. Я не знаю сколько мы ехали: время перестало существовать, всё вокруг казалось незнакомым, особенно дорога через лес. Я словно умерла. Мотоцикл завяз в песке. Перед нами расстилался залив, а в стороне виднелись остатки «Бальги». Учитель говорил, что именно здесь, давным-давно вышли с судов на берег первые рыцари-Тевтонцы, чтобы нести на восток свет истинной веры.

Здесь всё начиналось. Здесь и закончилось. Солдатам некуда было отступать…

– Безнадёжность делает людей…

– Фриц бросил меня на мокрый песок. Я словно очнулась, вскочила, пыталась бежать и… Падре! Весь берег был заполнен солдатами. Нашими солдатами, падре! И никто, понимаете? Никто из них не вступился за меня! Я говорила, что закат был такой же, как сейчас?

– Да.

– Такой, но не совсем.

Вы когда-нибудь видели горящий залив? Лучи заходящего солнца отражались в мелкой ряби волн и казалось, что по воде бегут огненные язычки, а над лесом сгущалась непроглядная, извечная тьма. 

Да, я пыталась бежать. Фриц догнал меня, ударил, бросил на сырой песок. Я отбивалась, кричала, молила о помощи, но не подумала, что помощь будет такой страшной.

Крики ужаса отвлекли насильника. Он оглянулся на лес. Падре, это не тьма надвигалась на пляж. Это шли мёртвые!

– Дочь моя, после такого потрясения…

– Нет, падре, – умирающая дёрнулась, пытаясь подняться, – я их видела.

И солдаты увидели их. Увидели и ужаснулись. Словно мученики ада поднялись к небесам: оборванные, стриженные налысо, истощённые и обгоревшие, со свёрнутыми петлёй шеями, и с рваными ранами от собачьих зубов. Это были настоящие мертвецы: мужчины, женщины, старики, дети.

У наших были овчарки, но стоило собаке коснуться мертвеца – она превращалась рассыпающийся скелет.