Тракт. Дивье дитя

Не понравился он мне о ту пору. Точно что глазки синие, лицо умильное такое, да и глядел на тебя, как на землянику... разлакомился... Не люблю таких-то – силы живой много, а надежности настоящей нет. Так и ищет, где позабавиться... Коли бы не Государево письмо, показал бы я ему, где порог, где дверь.

     Марфа усмехнулась лукаво и, пожалуй, польщенно. Егорка спросил:

     - А что, Марфуша, ты так и домой пошла, а его во ржах оставила?

     - Нет. Он в деревню пошел. Сказал, в чащобе людей не видал, взглянуть интересно, какие, мол.

     Егорка вздохнул.

     - Поглядел... Ишь ты, Андрюха, как учуял-то... А синеглазый-то, значит, погостил да уехал, а перед тем забаву себе в деревне нашел... Ну да ладно, ребята. Так это все. Пустяки. Хорошо с вами, тепло, отогрелся я душой, да только пора мне. Вы уж сделайте милость, придержите себя. Я постараюсь побыстрее обернуться. Ты, Николка, не пережимай очень – еще глубоких зацепишь, не уложить будет.

     - Да не бойсь! – рассмеялся Николка. – Я уж с бережением. Тебе же помогаю – глядишь, и купчина твой обгадится. А любая передышка лесу в радость...

     Егорка хотел сказать, что из-за лесных чудес сельчане могут стать к нему недоверчивы и к купчине будет не подобраться, но посмотрел в чудесные лица лешаков – и не сказал. Лес – их дитя, они его грудью, кровью защищать будут, что тут скажешь... они в своем праве. Кожей к этому месту приросли. Сам Государь и то им не указ – как можно указать разлюбить-то?

     - Ладно, ребята, ладно, - сказал Егорка тихо.

     Неохотно поднялся, улыбнулся на прощанье, не спеша побрел по мху, как по персидским коврам, по прекрасному лесу – по этому вечно живому Государеву дворцу под высоченным небесным сводом, в котором любящая душа может только благодарить, восхищаться и вновь благодарить...  

     К деревне.

     Лешаки проводили его взглядами.

     - Дядь Андрюш, а чего он не сказал, на что ему синеглазый-то этот? – спросил Митька.

     Андрюха только вздохнул.

     Федор стоял, постукивая прутом по сапогу. Его губы кривились сами собой. Брезгливо, презрительно.

     - Как хотите, - говорил управляющий. – Как хотите, Федор Карпыч, а в этом что-то есть.

     - Есть, - процедил Федор сквозь зубы.