Тракт. Дивье дитя

Кузьма ухватился руками, забарахтался, его лицо побагровело еще больше – и вместо слепой ярости на нем отразился смертельный ужас. 

     Егорка ослабил напор, так что Кузьма смог вздохнуть.

     - Не годится со спины-то нападать, - сказал он. – Чай, честные-то бойцы так не делают.

     Кузьма молчал и в ужасе глядел на него. Бледное Егоркино лицо стало отрешенно строгим, не по-людски спокойным, зеленое марево мерцало в глазах – и это было хуже, чем любая злоба или ненависть, хуже, чем смертоубийство, потому что это было совершенно непонятно.

     - Ты уж сделай такую милость, Кузьма, - сказал Егор тихо, - веди себя, как мужик, ладно? Не охота мне тебя учить – не друг ты мне, не сродник – и врагом твоим я тоже быть не желаю. Ты ужо иди своей дорогой, а я своей пойду…

     - Ты ж, гад, сам ко мне пристал, - пробормотал Кузьма зло и отчаянно. – Сам и напросился… - и осекся.

     - Ты, Кузьма, нынче жену бить боишься, так кошку беременную ногами пинаешь,  - сказал Егор, и от его голоса Кузьме вдруг стало холодно.

     И Кузьме вдруг ярко-ярко представилось, что он не в Прогонной у Матюхиного забора, а в глухой чаще. И что кругом темень, а под ногами – болотная трясина, и уходит он в ледяную вязкую топь все глубже и глубже. И что черная жижа, холоднее могилы, уже подошла к шее и сейчас задушит.

     - Ну все, хватит! – взмолился он уж совсем помимо воли.

     Егоркины глаза, зеленый лед, ни чуточки не потеплели.

     - Ну пусти Христа ради! – завопил Кузьма из последних сил. – Я в церкву пойду! Покаюсь! Больше не буду! Пусти!

     Морок спался, как туман. Егорка стоял в трех шагах, скрестив руки на груди, и дружки Кузьмы смотрели поодаль, не подходя близко. Стало совсем темно, а снег посыпал, как из мешка, крупными мохнатыми хлопьями, будто погода осердилась тоже.

     - Ты запомни, что сейчас говорил, - сказал Егорка ровно. – Потому как соврать тебе в этом нельзя. Тебя посильней меня слышали.

     И ушел, более не оглядываясь.

     Кузьма сел на корточки у забора, потирая шею. Петруха и Лука подошли поближе.

     - Чего это он, а? – спросил  Петруха, которому тоже было как-то знобко.