Тракт. Дивье дитя

     - Да я и не тороплюсь вроде, Устин Силыч. Пожил бы, коли никто не гонит…

     Молодой русый парень в косоворотке с вышитым воротом, сидевший со старателями, навеселе, но не пьяный, с живыми глазами, сказал задорно:

     - А песенку-то, чай, сам сочинил? Ты, музыкант, вот что, ты вот сыграй «Погиб я, мальчишечка», это дельно.

     - Душевную песню, значит? – спросил Егорка. – Про жизнь, окаянную да тошную?

     Влас захохотал и хлопнул себя по колену: «О-хо-хо, поддел!» - но старатели, которые не слыхали их с Егором дорожного разговора, не поняли и потому не поддержали.

     - И то! – русый парень укоризненно покосился на Власа. – Ты, чай, так только… 

     - Про жизнь постылую, стало быть? – повторил Егорка, посуровев лицом. – Ладно, человек добрый, будет тебе про горе да бездолье, только не мастер я словами-то сказывать. Ты сам скажи, какие слова в сердце твоем загорятся.

     Старатели сошлись поближе в предчувствии потехи, но потехи не вышло. На простецкую лихую мелодию то, что играл Егорка, оказалось вовсе непохоже.

     Скрипка зарыдала человечьим надрывным плачем. Морок, уже не медленный и сладкий, а тяжелый и темный сжал сердца, стеснил горло – ветер воет в трубе, неприютный бродяга, некрещеный да брошенный младенчик, свищет в поле метель, бредет по тракту одинокий странник – мороз свел пальцы, ознобил душу, лицо – как застылая маска… вымерзли озими, содрали с крыш солому, ревут голодные коровы, бабы воют по покойнику раздирающими голосами… или это ветер поет отходную неприкаянным душам… бредут по тракту колодники…подскакивает на колдобинах телега, подскакивает неживое тело на голых досках… отмучился, не дошедши… погиб мальчишечка…

     На этот раз тяжелая тишина пала, как занавес, только всхлипывал в уголке, уткнув в шапку лицо,  пьяненький заезжий мужичок с козлиной бородкой.

     - Распотешил ты меня, - сказал рваный глухо. – Утолил душеньку-то. Чай, выпьешь за мое здоровье.