Быть тварью

Автор старательно обходился словесными конструкциями, в которых формулам типа «я приехал» или «мы увидели» места не было. Непосредственно «от автора» в очерке не было абсолютно ничего. Что тоже кое о чем свидетельствовало. О том, например, что автор очерков вовсе не склонен раскрывать читателю всю свою душу.

Так Гайал валялся, размышляя о Шермане, пока вдруг не додумался до очевидной, но ужасной мысли: «А ведь теперь будет считаться, что все это писал я!»

Он вскочил, прошелся по комнате, потом взял блокнот, карандаш и стал прорабатывать очерки Асьяна всерьез, отмечая неясные места и записывая вопросы, которые следовало задать Шерману, пока в Гайале не распознали самозванца.

Шерман вернулся домой, когда Гайал собрался было укладываться спать.

— Нам надо поговорить, — сказал Гайал, кивнув на журналы. — Я не ожидал, что мне предстоит... вот это.

— Ничего, потянешь, — равнодушно молвил Шерман.

— Да я мог бы и на раскладушке, — сказал Гайал.

— У тебя больная спина, — вяло возразил Шерман. — А я могу выспаться даже на булыжнике.

Он отлепился наконец от двери и пошел во вторую половинку комнаты, начал возиться с принесенной Риком раскладушкой.

— У меня много вопросов по тому, что написано в очерках Асьяна, — сказал Гайал ему в спину.

— Давай завтра, — предложил Шерман, расстилая на раскладушке свои одеяла. — Я устал.

Он сел, потащил с ноги меховой сапог, да так и застыл — будто уснув с открытыми глазами и в одном сапоге.

Гайал присел около него на корточки:

— Тебе плохо?

Шерман неожиданно схватил его за руку. А ведь говорили, что Шерман избегает рукопожатий и вообще к разного рода прикосновениям относится нетерпимо.

— Мне просто мутно. В мозгах мутно, — проговорил он. — Ненавижу это ощущение!

Он нехотя зашевелился, одной рукой пытаясь высвободиться из верхней одежды. Гайал, тоже одной рукой, стал ему помогать.

— Да что ты, — возразил Шерман. — Я не пьяный.

— Мне кажется, ты больной, — сказал Гайял.