Выбрать волю

Эсна сидела за верстаком у окна, поджав под себя одну ногу, отчего подол платья задрался до бёдер, и болтая второй, почти обнажённой. Яркие солнечные лучи играли бликами на предметах вокруг, отражались и множились, и в этих солнечных зайчиках волосы её сияли особенно волшебно. Она убрала их с лица, заколов передние пряди на затылке, но в остальном всё её золотое богатство вольно лежало на спине и сразу открывалось взгляду входившего. Грэхард уставился на эти сияющие золотистые волны как зачарованный — хотя от того, что она удивлённо повернула к нему голову, часть их спряталась от его взора.

— Ваше повелительство? — удивлённо и растеряно спросила Эсна, и её тонкий голос показался ему столь чарующим, что он, определённо, забыл бы, какая причина привела его в столь гневное расположение духа, если бы не держал эту причину в руках.

Выдохнув и грозно нахмурившись, пытаясь прогнать любовное наваждение, Грэхард изволил подойти и сунуть Эсне какой-то кусок бумаги со словами:

— И что это такое?!

Удивлённо опустив глаза, она узнала письмо, которое вчера передала главной жрице Богини с уговором, что та отдаст его Алне.

«Ой!» — звякнуло в голове Эсны с ужасом. Она даже не подумала, как будет объяснять свои действия, если они станут известны владыке. Почему-то она полагала, что жрица априори будет на их стороне, и возможный донос не рассматривался ею как вариант.

— Что. Это. Такое. — Использовал привычный неработающий приём Грэхард, пытаясь донести смысл своего вопроса вкладыванием в отдельные его слова грозных интонаций.

— Письмо отцу, — слабо пискнула Эсна, лихорадочно соображая, как выкручиваться.

Ничего криминального в письме, разумеется, не было: она только хотела успокоить родных и передать весточку о том, что с нею всё в порядке, чтобы они не волновались. Но кто знает, в чём её теперь заподозрят!

— Я вижу, что письмо, — обозлился Грэхард, который так и не смог донести суть своего вопроса.

Бросив бумажку на её верстак, он раздражённо заходил взад и вперёд, выражая всем своим лицом и видом непримиримую хмурость.

Ни капельки не религиозная Эсна принялась лихорадочно вспоминать известные ей молитвы, но в парализованный страхом мозг таковые приходить категорически отказывались.