Хроники вечной жизни. Иезуит

Зачем, зачем он это сделал? Кому от этого стало лучше? Видели бы вы, как страдает Элеонора, да и моя душа разрывается от горя!

Они сидели возле потухшего камина в доме кардинала Роберто Бантини, где теперь всегда останавливался епископ Треви во время визитов в Рим. Особняк, который Винчини подарили молодоженам, Марио вернул.

– Успокойтесь, дорогой мой, – сказал Стефанио, гладя шелковые кудри юноши. – Все как-нибудь утрясется.

Но сам он прекрасно понимал, что исправить ничего нельзя. Сердце его сжималось, когда он смотрел на своего несчастного сына.

Что же делать?

"А все этот проклятый Кальво! Из-за него я потерял Лукрецию, а Марио – Элеонору".

Он горел жаждой мести.

***

После полудня Стефанио отбыл в Треви, а Марио вечером отправился в таверну "Лиса и голуби" в сопровождении друзей: художников Аббатини, Романелли, Розы, Сакки и скульптора Альгарди.

Небольшой трактир был полон народу. Столы теснились вплотную друг к другу, со сводчатого потолка на ржавых цепях свисали железные кольца со свечами, а в закопченных стеклышках окон отражались десятки огоньков.

В углу располагался очаг, в котором на вертеле жарился поросенок. Огонь весело потрескивал, облизывая свою жертву, а стекающие с тушки капли заставляли его поминутно шипеть. Но этого никто не слышал, все звуки здесь перекрывал разноголосый гомон посетителей.

Друзья заняли стол рядом с очагом. Аппетитный аромат жареного мяса приятно щекотал ноздри. Заказав по кружке бордо, они неторопливо болтали. Но Марио их не слушал, боль от потери возлюбленной душила его и, казалось, резала сердце напополам.

Ему хотелось хоть ненадолго избавиться от нее, и он пил, пил, пил...

– Эй, остановись, дружище, – предостерег Алессандро Альгарди, пухленький круглолицый скульптор с глазами навыкате. Он был старший в компании и считал своим долгом опекать молодых неразумных коллег.

– Отстань, – отмахнулся Марио. – Разве ты не видишь, что я хочу напиться?

– Эй, полегче, – нахмурился Джованни Романелли, – ты и так порядком пьян.

Друзья принялись уговаривать юношу остановиться, но тот, глядя на них глазами, полными слез, объяснил:

– Если я не забудусь хоть на один вечер, то просто сойду с ума, понимаете? Она – моя любовь на всю жизнь, а ее у меня отняли... Папа отнял.

– В восемнадцать любовь всякому кажется вечной, – усмехнулся Андреа Сакки. Ему было уже за тридцать, и он многое повидал.

– Нет! – воскликнул Марио. – Уж поверь, я-то себя знаю. Мне никогда не полюбить другую.