Великий князь

Вытряс остальной порох в пованивающий свежим нагаром дульный срез, перевернул цилиндрик донышком вверх и вдавил его туда же, поработав затем деревянным шомполом. Тихо щелкнул курок, вставая на боевой взвод…

Буфф!

Многострадальное чучело-всадник отчетливо покачнулось, но падать и не подумало. Пропустив мимо ушей немудреные славословия большой свиты, Дмитрий упер ружье прикладом в землю и с непонятным для окружающих выражением лица оглядел овальную мушку и исходящий легким дымком дульный срез.

«Ну и куда здесь пришпандорить штык? А главное — как?».

Собственно, крепить пока было нечего, потому что он еще не определился с самим штыком — вернее с тем, каким именно он будет. В пользу плоского штык-ножа была его высокая универсальность — и колоть им можно, и резать, а при нужде и как инструмент вполне ничего (за отсутствием нормального, разумеется). А в пользу четырехгранного «шила» была его простота и технологичность, вкупе с более высокой надежностью.

— Добрые самопалы.

Глянув на боярина Канышева, незаметно для свитских подкравшегося к месту их развлечений, царевич проследил направление его взгляда — и внутренне поморщился при виде сиротливо лежащей пары седельных пистолей. Потому что это был, так сказать, «дипломный проект» одного из его самых толковых личных учеников, не без оснований претендовавшего на гордое звание токаря-станочника.

«Хрен ему, а не звание и личное клеймо! Говорил же — никакого украшательства, максимум надежности и удобства. И калибр чтобы такой же, как и у ружей. Так нет же, взыграло ретивое!..».

Меж тем, оглядев со всех сторон явно пришедшиеся по душе и руке пистолеты, боярин вопросительно глянул на сереброволосого отрока, которого не далее как этим утром изрядно погонял два часа в конном сабельном бою.

— Заряжены.

Щелкнув курками, наставник сразу двух царевичей (старшего и среднего) огляделся по сторонам, выбирая достойную мишень.

— Ага!

Дуф! Дуф!

Попавший под обстрел воробей прямо с места развил неплохую скорость, вдобавок передвигаясь по сложной кривой (то есть шарахаясь от всего, что его пугало).