Звездный Мост

Конские копыта скользили по этому льду, грязно-желтому от потеков мочи и усеянному кучами дерьма и помета, поганящими тошнотворной вонищей чистейший воздух мещерских лесов.

По обочинам пути лежали замерзшие туши павших коней, дохлых собак и раздетых до исподнего белья русских и половецких невольников. В придорожных суметах торчали остовы сломанных кибиток и саней с оборванными полозьями, под копытами коней мелькали рваные сапоги, лапти, дырявые онучи, драные дерюги, кожаные лоскуты, клочья шерсти, обглоданные кости и прочая мелкая пакость.

В нескольких верстах от дымящихся развалин Переяславля лазутчики передовой сотни заметили на левом берегу Оки большое, некогда богатое село Новоселки. Оно не было порушено, и там явно кто-то жил. В окнах рубленых домов помаргивал неясный свет, из печных труб вился сизоватый дымок, на главной улице виднелись толстые овалы юрт, между которыми, что-то нехотя жуя, бродили стреноженные лошади. Кое-где по дворам брехали озябшие псы. От пологого берега к селу вела утоптанная тропа, на речном льду виднелась квадратная прорубь.

Русские сотни повернули в лес. Несколько лазутчиков, быстро спешившись, бесшумно направились к ближним домам. Не было их довольно долго… Но вот за деревьями возник шаруканин Гзак и приглашающе помахал рукой с зажатым в ней кривым ножом.

− Как там? − негромко спросил его Вольга.

− Дозорных мы поснимали,− тихо ответил Гзак.− Нукеры квелые, кумысом пьяные, аги девок по хаткам валяют… Начинайте!

− С Богом! − перекрестившись, тяжело вздохнул Евпатий.

Сотни вылились из леса и начали полукругом охватывать Новоселки.

Их заметили, но слишком поздно − до околицы села оставалось совсем немного саженей. Первыми захрапели степные лошади, чувствуя приближение чужих коней, тоскливо завыла худая татарская собака. Из юрт, крича и бранясь, выскакивали заспанные ордынцы. Замелькали разноцветные халаты, забряцало оружие и брони.

От площади перед церквушкой полыхнуло сполохом сигнального костра.

Однако русские всадники с гиканьем ворвались в село и принялись без пощады рубить степняков, пешими бежавших вниз к реке или пытавшихся оседлать напуганных лошадей. Тех, что догнали на берегу, побили и тут же побросали в прорубь.

Пленных не брали. В живых оставили лишь по-собачьи оскаленного тысячника-менбаши, что пытался укрыться на сеновале одного из домов, прикрываясь молоденькой девчушкой, до синяков измятой его корявыми пальцами.