Подобна свету

– Не жалко тебе их?

– Заладил: жалко, не жалко, – знахарка мягко дернула холст с младенцем к себе. Девочка пискляво заплакала.

– Почему не нужно? Чадо всегда нужно. – Бояр прижал дочь к груди. – Для этого мы и живем. Ты вот рассуди: она вырастет, сколько мальцов и девок нарожает? На сколько наш род умножит?

– На сколько твоя Ясная умножила? На столько и она умножит, ежели повезет, то и на больше.

– Вот то-то. На больше. Как думаешь, бабка, что родичи скажут, если я нарушу обычай предков?

– Что скажут? Что скажут? То и скажут.

Сам голова. Ты столько раз его нарушал, что пальцев не хватит. Ну, решил, что ли? Мне к Глуну идти надо. У него жена тоже рожать собралась. Прибегали уже, звали.

– Раз звали – иди. А с дитём? – Бояр ласково взглянул на дочь. – Пора, бабка, с этим покончить. Нечего род уменьшать.

– Как так?

– Иди. Теперь не будут в нашем роду чадо малое жизни лишать. Нечего чудить. Всем скажи. Поняла? Иди.

Глаза знахарки потеплели, старческое сморщенное, как у младенца, лицо словно разгладилось.

Она понятливо кивнула, низко поклонилась и так стояла некоторое время. Когда же грузно разогнулась, Бояр на серых щеках женщины увидел слезинку.

– Спасибо тебе, Бояр, – она вновь до земли поклонилась. – За слова твои, пуще – за дело. Знал бы ты, как это тяжело, – она развернулась и быстро засеменила прочь.

– Стой, – приказал Бояр.

Она, вздрогнув, остановилась: неужели передумал?

– Если у Глуна девчонка родится, дай знать. Поняла?

– Поняла, поняла.

Бояр вошел в женскую половину дома, в полумрак и смрад. Запах проникал в ноздри, вызывая недобрые воспоминания. Кровь и пот, – так пахнет после кровопролитной схватки. Правда, этот запах витает в воздухе недолго, до первого глубокого, во всю грудь вздоха, здесь же он завис над распростертой в углу на широкой лавке Ясной, впитываясь в стены, утварь, одежду.

– Бояр, – еле слышно позвала Ясная, – открой дверь, пусти свежего воздуха.

– Нечего, охватит еще.

«Ах, женушка ты моя любая, – надрывно подумал Бояр.

 – Боишься, что чад для меня тяжел?! Мне боль твою лучше не видеть».

Когда глаза привыкли к полутемноте, он рассмотрел осунувшееся, почти черное с синим отливом лицо жены. Большие, небесного цвета глаза светились нездоровым блеском. Она же не могла оторвать взгляда от рук мужа.

– Бояр.

– Ну?

– Бояр.

– Заладила. Решил я так. Что, не рада?

– Как же? Рада! Только…

– Ей что, много надо? Ничего, проживем.