Призраки руанского замка

Когда палач приковывал ей руки, они молчали: все уже было сказано, осталось только ждать пока прогорит костёр. Приговор слушали даже с какой-то скукой: ничего нового. Оба, не сговариваясь, нашли взглядом Кошона: тот сидел в судейском кресле с отсутствующим выражением лица, прямой, как древко епископского посоха, который сжимал в руке. Он не дрогнул даже когда Жанна, повинуясь какому-то наитию, а может, стремясь его хоть как-то уязвить, крикнула с вершины помоста: “Епископ, я умираю из-за вас. Я вызываю вас на Божий суд!” Только крепче сжались тонкие губы, да пальцы побелели, стиснув резной посох.

Палач зажёг хворост.

Дева закрыла глаза.

Призрак сделал шаг вперёд.

Медленно поднялась в приветственном жесте левая рука. Поднялась, и сжалась в кулак. Печать Великого Противодействия Пламени сомкнулась: раньше она занимала всю огромную площадь, теперь - только маленький круг возле костра. Призрак поднял вторую руку и печать на миг вспыхнула ослепительным светом. По толпе прошёл ропот, епископ подался вперёд, вперив безумный взгляд в разгорающиеся пламя.

Призрак проявился на краю помоста дав Кошону, и только ему, увидеть себя. И торжествующе улыбнулся: “Я победил!”

Костёр разгорался. Чёрный дым валил столбом, закрывая от взглядов людей хрупкую фигурку Жанны. Призрак стоял неподвижно, воздев руки к небу, с улыбкой на губах. Он победил! Огонь уже пробивался сквозь толстые бревна, помоста, уже лизал центральный столб, но стоило ему коснуться ног девушки, как он опадал бессильный.

Так прошло полчаса.

Так прошёл час.

Кошон в своём кресле окончательно превратился в безмолвную статую. Народ начинал роптать - они не слышали криков. Почти никто из присутствующих не желал Деве смерти: слишком жалостливо выглядела одинокая девичья фигурка среди здоровенных английских солдат. Почти никому не было дела до теологических тонкостей процесса. Но люди есть люди: они боятся странного, непонятного, неправильного. А когда кто-то не кричит, сгорая заживо — это в высшей степени неправильно.

А Призрак слабел.

То, что без труда удалось бы ему живому, для мёртвого стало неподъемной задачей. Печать отъедала слишком много сил, и он понимал, что не сможет удержать её до того момента, когда костёр прогорит окончательно. Он стоял застывший на краю объятого пламенем помоста, с улыбкой, уже не торжествующей, но прилипшей к лицу черепным оскалом. Рука судорожно сжимала призрачный кинжал на поясе. На сколько-то минут его ещё, конечно, хватит, но это – совершенно недостаточно.