Тусклый Свет Фонарей

На вид ей казалось лет сорок пять-пятьдесят, прическу украшал традиционный лотосовый венец из белого нефрита, и одета она была в длинное бело-серое одеяние с широким желтым поясом, расшитым золотыми нитями, отчего испарялись всякие сомнения в её благородном происхождении. Я учтиво поклонился и сказал, что ищу госпожу Шэн по совету своего старшего товарища – сяня Ванцзу. Женщина улыбнулась мне и с ответными жестами учтивости представилась той, кого я искал.

Она сразу уразумела, кто я таков, и без лишних слов увела меня в маленькую комнатку за алтарем, где в открытое окно затекали свет, благоухание ранних цветов и весенний ветерок.

Усадив меня в изящное резное кресло, госпожа Шэн предложила мне поведать о моих тревогах, покуда она приготовит чай. От такого я невольно растерялся, глянул в окно на осыпающиеся цветы слив мэй и отчего-то стал пересказывать тот сон – о цветущем саде и Маранчех в белом жуцуне, и сам не заметил, как поведал обо всём.

«И с чем же сянь Мэн связывает все эти странности?» – поинтересовалась жрица.

Я лишь пожал плечами, добавив к этому: «Хотел бы я и сам узнать, посему и пришел к вам». Госпожа Шэн улыбнулась, отчего растянулся бордовый бутон её напомаженных губ, и, вставая, заверила, что способ во всём разобраться ей, по счастью, ведом.

С этими словами она сняла с полки красную лакированную шкатулку и достала из неё серебряную чашу, несколько серебряных лянов, по виду очень старых, и ветви тысячелистника. Я ожидал, что она погадает мне при помощи этих стеблей и монет, но никак не сумел бы предвидеть того, что произошло в дальнейшем.

«Кабы сянь был столь любезен, что опустил бы в чашу свой волос, дело спорилось бы легче», – проговорила госпожа Шэн и призывно уставилась на меня. Смущенный я выдернул волос с головы и опустил в серебряный сосуд, который жрица тут же залила водой, вокруг разложила монеты, а затем, словно наугад, вытащила из всей связки один из стеблей и велела мне глядеть на воду и вспоминать те свои сны, не препятствуя, однако, и тому, что просто в мысли забредет.

Утратив всякое разумение происходящего, я подчинился, и взор поднял лишь тогда, когда ощутил горький запах тлеющей травы: жрица водила стеблем тысячелистника над чашей, прямо напротив моего лица, и, оторопев, хотел было я вопросить, что ж такое она творит, но она жестом велела мне помалкивать и снова поглядеть в воду.

Глянув на дно чаши, я в ужасе увидал, как мой волос рыжеет, золотится и седеет всего лишь за несколько мгновений.