Оратор

Внезапно вспыхнувшее раздражение прошло так же быстро, как и возникло, оставив лишь некоторое внутреннее опустошение, досаду на собственное бессилие и лёгкий осадок вины.

В самом деле, ну что плохого сделал ему этот жрец, который всего-то хотел помочь обрести духовное равновесие встретившемуся на дороге путнику? Равновесие, которое он в последнее время явно утратил. Демосфен вспомнил серо-голубые глаза с лукавыми искорками и невольно улыбнулся. Впереди, сразу за колоннадой, открывался проход в храм, из глубины которого на него смотрела величественная статуя Посейдона, освещённая редкими лучами вечернего солнца.

– Прости меня, бог прекрасного изменчивого моря, что я столь недостойно повёл себя у входа в твой дом. Я с самого детства всегда любил морской простор, и ты был неизменно щедр ко мне, позволяя почувствовать всю красоту этой изначальной стихии. Солнце и сине-зелёные гребни морских волн – вот с чем душа моя играла в первые годы жизни. Где-то далеко-далеко в глубине себя я до сих пор храню отпечаток тех счастливых дней.

Как знать, быть может, именно из этих удивительных мгновений и вылеплен богами истинный я. Приюти же меня под своей крышей и защити от бед этого дрянного мира!

Демосфен опустился на каменные плиты и сел лицом к статуе Посейдона, опершись спиной о нагревшуюся за день колонну. Устроившись поудобнее и прикрыв глаза, он продолжил говорить тем же полушёпотом, обращаясь то ли к олимпийскому богу, то ли к самому себе:

– Перед тем, как переступить порог твоего благословенного дома, я должен очистить свои мысли, чтобы мне было не так стыдно находиться в этих стенах.

Через некоторое время Демосфен погрузился в лёгкую полудрёму, что было не слишком удивительным после изнурительного жаркого дня и долгого путешествия, к тому же полного не очень-то весёлых мыслей.

Он растворился в мягком полуничто, сплетённом зыбкими, меняющимися и перетекающими одна в другую красками, нескладными обрывками странных образов и звуками морских волн, возникающих неизвестно откуда, словно отдалённая, едва различимая песня.

Нельзя сказать, сколько всё это продолжалось – минуту, час или целую вечность. Только вдруг на самом краю полусонной вечности, из зыбкого марева красок, вспыхнули такие чуждые этому незамысловатому миру и такие удивительно знакомые глаза цвета утреннего неба. И столь же знакомый голос произнёс только одно слово: «Пора». Он сразу же очнулся.

Мир быстро погружался в пелену сумерек. Демосфен поднялся и вошёл в храм.