Оратор

И суть даже не в том, что во время Титаномахии[8] Прометей, что дословно означает «предвидящий», быстро сориентировался и, подговорив брата Эпиметея, внезапно перешёл на сторону богов, легко предав своих сородичей.

И, вероятно, даже не в том, что он сам же когда-то и придумал слащавую басню о том, как героически похитил искру олимпийского огня и презрев опасности передал её страждущему человечеству, за что и пострадал от жестокой тирании богов. Хотя сама легенда была прописана, на взгляд Орфея, не слишком-то качественно, но, как говорится, многие верят… Видимо недаром именно Прометея часто называли отцом обмана.

Настоящие боги обычно на подобное «творчество» смотрят сквозь пальцы – а что тут попишешь, народный фольклор. Да и трогать такого «легендарного героя» себе дороже – измажешься ещё чем-нибудь.

Дело, по большей части, было не в этом – просто Орфей, как человек, глубоко и тонко чувствующий музыку, чисто физически испытывал крайний дискомфорт, находясь рядом с источником столь чудовищного внутреннего диссонанса, которым была наполнена вся натура Прометея.

Вот этот самый Прометей и ворвался со всей возможной стремительностью в дом Орфея, когда солнце незаметно стало клониться к закату.

– Орфей, беда, беда! – горестно вскричал Прометей, едва отдышавшись. – Твоя жена умирает! Проклятая змея укусила её за ногу. Эвридика очень плоха, сердце её едва-едва бьётся. Беги, беги скорее, ты сможешь ещё успеть!

И это было лишь началом! Тут поневоле вспомнишь времена, когда принёсшего известие дурное, немедля убивали! Иной гонец подчас несёт в самом себе не меньше зла, чем весть, которой он служил футляром…

Эвридика лежала на траве, а около неё хлопотали две нимфы, которых раньше он видел лишь мельком.

Орфею хватило одного взгляда на жену, чтобы понять, что сделать здесь уже ничего нельзя и его жена на пороге смерти. Он опустился рядом с ней на колени, и нежно убрал с её лба разметавшиеся рыжие волосы. Эвридика открыла глаза. Взгляд её, сперва туманный, словно подёрнутый пеленою, внезапно ожил, и в глазах цвета утреннего моря вновь вспыхнула жизнь.

– Ты здесь. Ты жив, любовь моя, – бледные губы Эвридики еле заметно шевельнулись, и на них промелькнула тень слабой улыбки. Её голос был не громче шёпота листвы. – А он сказал, что ты умер… Я так бежала… Тут эта змея… Так глупо… Но ты жив…

– Родная моя, кто тебе сказал, что я умер? – Орфей, едва касаясь пальцами, гладил её по волосам и лицу. – Я здесь, видишь.