Вопреки богам

Юилиммин на секунду перестала вертеть украшение на руке и наигранно удивленно вопросила:

– Разве мы можем позволить себе праздновать сейчас? Разве не скудны наши запасы зерна, разве не потому тревожен народ? Верны ли эти слова, Ивхмет-аба?

И без того красный от возбуждения советник почти подпрыгнул на месте, зазвенев оберегами, словно жрица, но в момент сумел придать лицу скорбное выражение.

– Истина в каждом твоем слове, прекраснейшая, достающая головой до неба Иитари-а-Н’кар-Ишаат, да будут твои дни многочисленными! Зерна уродилось мало, запасы скудны! Время ли сейчас раздавать хлеб людям, когда и на собственные нужды может не хватить? Да еще и войско вашего сиятельного супруга требует снабжения.

От взгляда Шамунта не укрылось то, каких трудов стоит нехуденькому сановнику его поклон. Браслеты на запястьях царицы звякнули, означая разрешение выпрямиться, но сановник не спешил. Багровея лицом, он продолжал гнуть спину.

– Благодарю тебя за честность, благородный Ивхмет, – произнесла Юилиммин с явной теплотой. – Вот видишь, мудрейший Шамунт, иные не требуют от меня невозможного! Хотя не скрывают от меня ни бед, ни радостей.

На точеном личике царицы промелькнуло раздражение, но девушка почти мгновенно взяла себя в руки.

– Считает ли еще кто-нибудь, что слухи эти могут навредить нам? Есть в этом хоть зерно правды? – с голосом владычица справилась немного хуже, в интонациях явно проступал гнев.

По рядам приближенных пробежал шепоток, но желающих высказаться не находилось. Тогда из толпы осторожно выступила верховная жрица нового храма.

– О сиятельная, чьими устами говорит Великая Мать, выслушай теперь меня! – женщина вскинула руки в молитвенном жесте, намекая на то, что обращается не столько к царице, сколько к воплощению богини. – Много горя принесли нам прошлые дни, но именем Всеблагой, что сотворила эту землю, мы живы! Твоими молитвами более не терпим мы бед ни из степи, ни с гор.