Посмертник

Крик застрял у Маши в горле. Всё, всё зря, он всё испортил!..

Однако копьё и не думало угасать, сила не думала уходить. Напротив, железный дракон застыл, словно и впрямь пригвождённый к земле, с раззявленной пастью, мучительно вывернутой головой, крылья судорожно дёрнулись раз, другой, а потом… потом чудовище стало раскаляться, словно внутри него раздули кузнечный горн.

В том месте, куда вонзился наконечник, возникло багровое сияние. Вот оно посветлело, делаясь огненно-золотым, расползлось по шее и голове, поглотив фашистский крест, захватило туловище и крылья; в лицо Маше дохнуло жаром, как от раскалённой печки.

Дракон застыл — светло-золотой, пылающий, а глотка его уже раскалилась добела.

Поднялся ветер — сухой, жаркий, изгоняющий зябкую мглу посмертия.

Нет, этого быть не может! Ведь они собрали совсем немного силы — что её там было, в пяти уже истощивших себя душах!

А ветер уже дышал пожаром, дракон полнился белым нестерпимым пламенем, и призрачная твердь локального пространства под его лапищами начала проседать и разъезжаться.

Копьё по-прежнему победительно сияло, и тянулась к нему от горизонта золотая вьющаяся лента, полная силы. Иногда как будто бы — чёрно-золотая…

Медленно, как во сне, Маша обернулась.

Егор вырос. Он теперь был раза в два выше человека и сам светился — но не так, как железная тварь, а внутренним спокойным светом, как окно в кромешной ночи. Лицо повзрослело и посерьёзнело, но это был по-прежнему он — мальчишка Егор, с круглым, почти детским лицом, со шрамом в тёмных волосах, всё так же одетый в странную пятнистую форму с чёрно-оранжевой лентой на рукаве.

Только за плечами у него развевался невесть откуда взявшийся алый плащ, как у военачальников на старинных картинах… или на иконах.

Когда Маше это пришло в голову, колени у неё подогнулись.

Выходит, даже мертвеца можно поразить до глубины оставшейся души…

Алый плащ клубился под жарким ветром, тварь плавилась, текла, прожигая неодолимую грань между пространствами, мгла рассеивалась, пространство выворачивалось, наполнялось красками, звуками, изменялось — Маша сидела, вцепившись в жёсткую сухую траву, не сводя глаз с Егора; а тот смотрел на останки железной твари, и в лице его были спокойная твёрдость и надежда.

И немного горечь.

— Ч-что это?

Они все стояли рядом — уже не призраки, не едва оформленное движение материи, а такие же, как были: Авдеев, Фрося, «унтер» Прохоренко и сапёрный лейтенант.

— Я ж тебе говорил, Авдеев, что это молится за нас кто-то, силу даёт.