Гроза над морем

– Спокойной ночи, Марта, – тихо вздохнул мичман и неслышно вышел.

Девушка свернулась клубочком в кресле, зябко кутаясь в теплый плед от ночной прохлады, пристроила голову на бархатном подлокотнике. И сквозь сон ей почудилось, будто чья-то рука медленно и осторожно гладит ее по щеке.

Мишель проснулся от их голосов, но некоторое время лежал молча и с закрытыми глазами, слушая их разговор и размышляя, сильно ли огорчится адмирал Тьюлис, если он покинет герцогство и дальнейший путь пройдет с отцом и остальной командой? Неизвестно, когда еще доведется встретиться и с ним, и с Мартой, если их пути сейчас снова разойдутся.

Наконец Дэниэл попрощался и ушел, плотно притворив дверь, а Марта вздохнула, укуталась в покрывало и прилегла на подлокотник кресла. Дождавшись, когда ее дыхание станет ровнее и спокойнее, Мишель осторожно высвободил руку и провел по волнам золотистых волос девушки, убирая их от лица. И вдруг заметил, как у левого виска сквозь пальцы проскользнула тонкая совершенно белая прядь.

Глава 23. О любви

Янис напился. Дэниэл, вернувшись от адмирала, застал его в абсолютно ужасном состоянии: в полном одиночестве он сидел в столовой, привалившись плечом к стене и сжимая обеими ладонями жестяную кружку, в которой плескалась темная жидкость. Рядом на столе и на полу валялось несколько опустошенных пузатых бутылок из темного стекла, под деревянной лавкой тускло поблескивали грязные осколки бокала.

Мичман изумленно присвистнул, обошел стол кругом и встал напротив.

– Янис!

Ответа не последовало.

– Капитан!

Юноша крепко встряхнул его за плечо и выдернул из ослабевших рук кружку. Остатки рома пролились на светлую поверхность стола и на пол. Янис поднял голову, взъерошил и без того растрепанные волосы и взглянул на мичмана неожиданно ясно. Повязка сбилась набок, и он поспешил ее поправить, но лучше не стало: его светлые глаза горели лихорадочным огнем, осунувшееся лицо казалось исхудавшим и бледным в тусклом свете масляной лампы.

– Вы ранены? Что случилось?

Дэниэл взял его окровавленную руку и раскрыл ладонь. Она была глубоко изрезана осколками темного стекла. Кровь еще не запеклась и сочилась по каплям, стекая на белую кружевную манжету и оставляя бордовые дорожки на внутренней стороне запястья. Дэниэл, решив, что его рубашка все равно испорчена напрочь, отодрал от нее полоску, как смог, обтер от крови ладонь капитана и обернул ее чистой тканью.