Жозефина съела Есенина

Анна Брашинская засверкала в высшем парижском обществе холодной петербургской звездой, разбив не одно сердце. Ее же сердце было навсегда занято Есениным. Она считала себя виновной в его смерти, бессонными ночами металась на жарких простынях и рыдала: “Ведь если бы набралась смелости и пошла тогда к нему в гостиницу Англетер! Если бы осталась с ним! Спасла бы от тоски! Ах! “

Малышка Мари, выросшая на романтично – трагических воспоминаниях сестры, унаследовала безумную любовь к поэту и так же красиво страдала лет до семнадцать.

Мари Брашинскую спас от душевных терзаний веселый Жуль, отпрыск старинного рода (перед фамилией ставят гордое “дё”) и племянник мэра Ниццы. Замужество было счастливым: Жюль любил Мари, изменял ей осторожно, не задевая чувств жены. Мари не любила Жуля, но он был забавным, щедрым и не ревнивым. У нее было много любовников, но она выбирала исключительно светловолосых голубоглазых романтичных молодых людей до тех пор, пока сын не подарил ей внука. Ангела Леона.

И теперь, в возрасте девяносто четырех лет, БабУшка находилась в здравом уме, любила жизнь, умела красиво и со вкусом проводить время. Каждую среду Леон с удовольствием шел в ее большую квартиру на авеню Монтань с букетом цветов. БабУшка заказывала из ресторана устрицы для себя, спаржу и лосось – для любимого внука. Они распивали бутылку Шеваль Бло, выкуривали по сигаретке – Мари позволяла себе одну сигарету в день с бокалом вина.

Неспешная беседа о знакомых вещах, в сотый раз пересказ о том, как старшая сестра Анна встретила Есенина в ресторане Националь: поэт был пьян несчастлив и отчаянно прекрасен, кричал свои стихи:

Сыпь, гармоника! Скука… скука.

Гармонист пальцы льет волной.

Пей со мною, паршивая сука,

Пей со мной.

На этом моменте голос Мари всегда дрожал, а Леон брал ее маленькую сухую ручку и нежно целовал.

Леон чувствовал себя счастливым: жизнь размерена, приятна и без потрясений.

Иногда у него были любовницы.

Единственное, что его огорчало – Жозефин Вторая была глупа. И она ела книги. Леон расстраивался и однажды даже позволил себе повысить голос на Жозефину. Но все было бестолку. Глупая собака нагло и бесстрашно смотрела хозяину прямо в глаза, и как только он отворачивался, подчистую с наслаждением грызла случайно оставленную книгу.

Но однажды Жозефина не переварила Достоевского, и умерла.