Восход заплутавшего солнца

Ожидание действовало на толпу подобно афродизиаку — сколько желания, какой–то животной нечеловеческой похоти исторгала она! На какой–то миг Бодуэну снова почудилось, что он физически ощущает смрад их чувств — столь сильны они были. Горло наполнилось горечью, теперь уже не вызванной нервами. Словно снова находился он возле кучи гниющих остатков.

Как же мерзки те, перед кем он хотел оправдаться… сколь неприятны, ненавистны. Холодок коснулся его, затем, усилившись, прогнал терзающие короля смрад и вонь.

— Убей!

Новый гость. Шепот, крысой вгрызающийся в мозг.

— Убей их всех! — ему был знаком этот тихий и отстраненный холодный голос. Убийца родичей, король далекой горной страны. Бодуэн замер. Так замирает птица, еще не осознавшая, что поймана.

— Всех их, ведь они не ровня тебе. К чему полумеры? Твоя беда в том, что ты по–прежнему поступаешь как человек. Но ведь ты не человек! Они не нужны тебе. Никто из них.

Голос холодил его внутренности, а дыхание стало напряженным, словно на шею накинули веревку.

— Я принес мир в Чамбхала. Принес гармонию!

Белые узорчатые шпили и башни поднимались до небес и соперничали высотой с окружающими горами, такими же белыми. Белый песок вокруг странно холодил ноги, а порывы ветра бросали его в лицо. Несколько песчинок упали на руку и растаяли. Снег! Это же снег! Тот, о котором рассказывали паломники, приходившие с севера. Скучавшие и печалившиеся о нем, оказавшись среди горячих песков. Рука, сжимающая короткий клинок, была красна от крови.

Тела вокруг и снова кровь. И дальше, повсюду, но уже заметаемые снегом. Красное на белом. Пугающее, но и возбуждающее.

— Взгляни, я спас свой мир! От них, таких никчемных и бесполезных. К чему красота и величие тем, кто не смеет их познать? И это моя родня… как мне казалось раньше. Я даровал им возможность жить рядом с птицами, но они испугались и уподобились крысам, спрятавшись в норах. Не приняли мой прекрасный дар! Не приняли меня.

Тогда я уничтожил крыс и спас мир. Как спасешь и ты свой. Так убей же их всех! — голос, едва различимый, завладел Бодуэном и в него потекло сокрытое в голосе возбуждение. Сладкое, манящее, он уже едва боролся с искушением. Пойманная в клетку птица, принявшая свою участь и готовая петь.

— Я Бодуэн, сын Амори… — последние робкие потуги сопротивляться.

Холодные снега и ветер — его клетка. Тюрьма, изощренная, мастерски созданная.