Восход заплутавшего солнца

— Ну же! Заканчивай то, что начал! Ты принял мою жертву, так забирай и все оставшееся от меня! Не думай только, что я подарю тебе любовь — она не для тебя! — и, разрывая горло, прохрипел — Где твое жало, смерть?

По–прежнему ничего не происходило. Он, кажется, кричал еще что–то, просил, умолял, унижался… Нахем не почувствовал, как ветвь, острая и тонкая, вонзилась ему в грудь. Только сердце вдруг стало большим и тяжелым, заколотилось в голове, глазах, ушах, горле, а затем вместе со всеми ними ухнуло куда–то вниз. Нет, не ухнуло — это ветвь подняла его, оторвала от кровавого песка.

— Как много… — прошептал он, с безмятежным, даже радостным любопытством разглядывая быстро натекающую лужицу. И добавил, снова закрывая глаза. — Спасибо…

Нахем более всего желал одного — смерти. Кто еще утешит утешителя? Смерти не было. Словно Древо, обескровив, насыщало его чем–то иным. Он приподнял руку, ожидая… Взгляду предстала нормальная человеческая ладонь, разве что излишне бледная, почти белая, вместе с кровью расставшаяся и с загорелостью.

Белая ладонь с синими выпуклыми реками вен. Сердце, уже возвратившееся к прежней величине, толклось в груди, такими же толчками темнело зрение и билась в клетке черепа одинокая мысль — как Авраму достало сил вернуться и жить дальше?

А когда глаза вовсе перестали различать хоть что–то, кроме хаотичного мельтешения темных пятен, он вновь закрыл их, позволяя окунуться в безмятежность предсмертной мглы. Нахем ощущал, как дрогнули ветви, потянули его тело к теплому камню, так похожему на шершавую кожу.

Храм принимал его, обволакивал, поглощал… стало приятно и удобно, словно в утробе матери.

Нахем не ожидал более увидеть свет и сперва, опешив, вздрогнул. Заворочался, освобождаясь от томной неги. Он обручился со смертью — кто смеет разрушить их близость? Нахем вскрикнул и крик был подобен зову новорожденного.

— Не заставляй их ждать… — послышался голос и он мог поклясться, что тот принадлежит Иске.

Лишь голос… но как содрогнулось сердце! Сердце? Нахем суетливо ощупал грудь, куда вонзилась острая ветвь.

Ничего! Не видно и следа раны, только рваная неровная дыра в новом залитом кровью хитоне. Поднял глаза…

Он находился внутри. В Храме. И хоть ни единого окна не было в стенах, вокруг было светло. Светились сами стены. Мягким, белым, теплым светом. А те, кто ждал его… Нахем знал их. Знал всех. Иосиф из Рамафы, Гамлиэль и… старик с пронзительным взором. Какой же он старик, едва разменявший четвертую дюжину лет! Шимон, прозванный Камнем.