Восход заплутавшего солнца

Не от холода, пусть летняя ночь и оказалась на удивление свежей. И не от быстрого подъема, неожиданно для него поглотившего все силы, отчего последний отрезок Бодуэн тяжело всхлипывал, а затем и вовсе, запнувшись и до крови рассадив ногу, грянулся о землю. Он кутался в расшитый золотыми нитями халат, нервно переминался, оставляя в пыли кровавый след, а ладонь стала мокрой и липкой — король вновь проколол ее кольцом. Тонкая темная нить сшивала ее с землей. Ноги зажили своей жизнью, исполняя неведомый языческий танец и виной тому был страх, поднимающийся из далеких темных закоулков.

— Почему вы не спите?

Ахнув, Бодуэн обернулся на знакомый голос. Страх, рождавший чудовищ разочарованно отступил — к королю пришла подмога. А сам король лишь в замешательстве развел руками, ведь для объяснения ему пришлось бы пересказать события всех дней после пробуждения.

— В моем возрасте время столь ценный материал, что сон — недопустимая роскошь. — продолжил понтифик. — Да и тело, лишенное почти всех присущих молодости страстей, не требует долгих часов отдыха.

Он и в самом деле выглядел не лучшим образом. Босой, одетый только в халат, жалкий и одинокий…

Бодуэн так и не заснул. Лежа в тревожной маяте, король чувствовал себя загнанным в угол зверьком. Взметнувшись, он выбежал на балкон. Вершина Храмового холма освещалась огнями — приготовления продлятся до утра.

Плотник… как улыбался мечтательно, рассказывая о своей работе Ешуа… Что умер, распятый на этой самой вершине. И что вознамерился совершить Бодуэн…

В его ли королевском праве делать такое? И не разгневается ли тот, что выше, сильнее, древнее? Внутренности вновь свело судорогой, давно промокшая ткань коснулась губ. Он не замечал этого, как не чувствовал и мерзкого кисло–горького запаха, поднося платок вновь и вновь ко рту.

Он точно не дьявол. Но и не бог! Кощунство, страшное кощунство им затеяно… Григорий, отчего он не посоветовался с Григорием? Нет, понтифик предвзят… он едва выжил. Пусть Бодуэн и не разговаривал с ним, но видел его перед собой во время совета. Поникший старик в теле атлета, погруженный в себя. Он ранен, но сломанная, выжженная до кости рука, которую до сих пор баюкает, как младенца вовсе ни при чем. Рана глубока, она достала до души и убила в ней надежду.