Казначей смерти

Но больше всего меня поразило сердце. Бурое сердце, что билось под обнажёнными рёбрами.

— Подойди, я сниму с тебя это! — позвал красавец, и я, сама того не понимая, сделала шаг ему навстречу.

— Живая? Неужто правда? — подхватил другой голос. Хриплый и чувственный, он принадлежал женщине. Её глаза горели пьяным и хищным блеском, а необъятные груди колыхались под одеждами, норовя выскочить наружу. Мне страстно захотелось прижаться к ней, как к родной матери.

— А ты хороша!

— Дай мне кусочек!

— Позволь войти в тебя! — наперебой голосили ориша.

Зачарованная их зовом, я не заметила, как сошла с тропы, не услышала оклика своего проводника. Мной завладело желание остаться с ними, отдаться им, позволить вкусить жизнь моим телом. Сотни рук потянулись ко мне — каждый желал убедиться, что в жилах ещё течёт кровь, а лёгкие наполняет воздух. Сотни зубов вонзились в мою плоть — каждый желал заполучить себе новый череп. Они грызли, жевали, плевали под ноги. Я слышала, как трещит моя одежда и рвутся волосы.

Однажды, будучи совсем ребёнком, я упала в воду. Тысячи острых кинжалов пронзили меня, а ужас сковал члены. Я не могла вдохнуть и пошевелиться, не могла закричать, чтобы позвать на помощь. Всё, что было вокруг — ледяной плен и мрак. В один миг я утратила всякую надежду на спасение, и лишь дрожащая полоска света вдалеке не давала мне покорно опуститься на дно.

Свет укутал меня, как заботливые руки матери. Я не знала — цела ли моя бренная оболочка, но чувствовала тепло, словно бы свет, этот юркий комок, прижимался ко мне.

«Земля убегает, мама»

— Акамалу… — Я рухнула на колени. Сомнений не оставалось — это был мой сын, та часть его невинной души, которая отправилась в обитель ориша, чтобы слиться с миром, превратившись в солнце, ветер и песок. Стоило мне понять это — пришла боль. Заболели свежие шрамы и нарывы, заболела голова, но сильнее всего заболело сердце, не желавшее снова терять сына.

Чьи-то сильные пальцы вырвали свет из моих рук. Легба, мой проводник, усмехнувшись, закупорил душу Акамалу в сосуд из тыквы, что висел на поясе у шамана, а после протянул мне широкую тёплую ладонь.

— Я знал, он не даст им порвать тебя, — сказал Легба, когда я поднялась и вновь обрела почву под ногами. Мы снова стояли посреди дороги совершенно одни.

— Так я была приманкой?

— Ты должна была заплатить ориша.