Игра Герцога

– А потом всё: мускулы рвутся! Нестерпимая, брат, боль, понимаю.

– Прошу вас, не надо!

– А разве тебя мои люди не просили по-человечески, по-христиански – верни Еремею Силуановичу долг! Ведь он, как человек верующий и богобоязненный, всегда идёт на выручку ближнему, ссуду даёт! Знаешь, сколько людей под Богом ходят, и за моё здоровье молятся, благодарят, что я выручил их, помог! А ты что? На сторону лукавого встал? Ну-ну, твой выбор. А за грехи надо перед Богом платить!

– Но вы – не Бог! – в отчаянии выкрикнул человек, и поперхнулся.

– Верно. Но я – его верный слуга, его орудие возмездия. Ты вот, негодяй, как много взял в долг, а добрый барин тебе поверил! И вразумлял, и ждал! А ты тянул! Вот и дотянул до того, что теперь твои жилы тянуть уж будем!

– Но у меня есть, есть добро, припрятано! Я скажу, где! Пусть ваши люди сходят и всё-всё возьмут, до гроша! Там много! Только не надо, не надо!

– Не нужны мне уж больше твои жалкие гроши. Ты перешёл порог, за которым уж нет прощения, а есть лишь справедливое возмездие Божие! – и барин широко перекрестился.

Когда палач собрался уже начать медленное изощрённое убийство, в железную дверь робко постучали. Еремей Силуанович разгневался – небольшой круг его преданных слуг, кто знал о тайной жизни хозяина, никак не мог в этот час потревожить его. За такое ослушание любой мог сам оказаться на дыбе, или примерить на шее удавку с гвоздями.

Барин подошёл к двери:

– Кто ещё? – рявкнул он по-медвежьи.

– Ваше сиятельство, никогда не посмел бы вас потревожить, но событие крайней важности.

К вам пришёл весьма странный, и, как мне видится, важный господин. Он приезжий, сразу видно, не из наших краёв.

Это был один из редчайших случаев, когда слугам всё же разрешалось потревожить хозяина, если тот занят в пыточной камере. Еремей Сиуанович знал, что, коли вскроется его тайная жизнь, то от виселицы его не спасут никакие деньги. Лишь откроется, сколько человек он сгубил здесь, и всё... Ведь даже пропавшие крестьяне, которые в прошлом уходили в извоз, были тоже на его совести.

Он сгубил их не за какие-то долги или огрехи. Ему нужны были жертвы, без пыток чувствовал себя разбитым, и будто его голову сжимали в прессе для черепа, а колени дробили на мелкие кусочки. А после длительной экзекуции становилось легко, хорошо, и потом мог часами играть с любимой дочкой, запуская паровоз в детской.

О любом посетителе, особенно не местном, слугам стоило тут же сообщать.