Зима огненная

И вот, наконец, настал счастливый день, когда она смогла самостоятельно объяснить Нейпу все, что он полмесяца втолковывал ей, и ответить на все его вопросы. Тогда жрец сказал:

– Что ж, дитя мое, я вижу, вы усвоили азы того, что является основой целительства. Думаю, теперь можно перейти к практике. Отдохните пару дней и подходите к моей аудитории послезавтра в обед. Я проведу вас в лазарет при Академии, где мы обучаем жрецов, и подберу вам какой-нибудь несложный случай.

Ида просияла, схватила руку Нейпа и, низко склонившись, коснулась ее лбом.

– О, я не подведу вас, мой господин. Скажите только, как я могу вас отблагодарить? Вы никогда не брали с меня денег и не хотите разделить со мной постель, может, вы согласитесь, чтобы я угостила вас ужином в любой харчевне, которая вам нравится?

Нейп задумчиво потер затылок, затем весело улыбнулся:

– Что ж, это неплохая мысль. Давно я не ходил по харчевням, тем более в таком приятном обществе.

Правда, боюсь, так давно не ходил, что уже и не помню, какая мне нравится. Так что оставляю выбор на ваше усмотрение.

– Тогда я зайду за вами сегодня вечером, – заулыбалась Ида в ответ. – В квартале, где я выросла, есть прекрасная макуранская таверна – там готовят суп с шипящим рисом, уверена, вам понравится.

... Нейп оказался веселым умным собеседником, и за те два выходных, что он ей дал, Ида затащила его в харчевню еще раз. Иногда ей было странно думать о том, что профессор из Академии находит удовольствие в разговорах с полуграмотной шлюхой из квартала медников.

Нейп, кажется, обладал потрясающей проницательностью, потому что, прощаясь с ней во второй раз, сказал:

– Вам, наверное, удивительно, почему я провожу с вами столько времени, если не собираюсь делить с вами постель?

Ида улыбнулась, виновато разведя руками:

– Пожалуй, да.

– Видите ли, дитя мое, ученые – страшно любопытный народ, а вы весьма занятны.

Вы охотно учитесь, совсем не глупы и в то же время удивительно терпимы – редкое качество для видессианки. Вы с уважением относитесь к людям, которых последний уличный бандит сочтет презренными варварами.

Иде вспомнилось вдруг, как сидели они с Баили у озерца в миндальной роще, и как она впервые написала на мокром песке свое имя – эта кривая надпись, которую смоет первой же пригнанной ветром волной, казалась ей необыкновенным чудом.