Опрокинутый крест

А рыцарь Ольгерд из Ершовника поболтается еще годик на кресте. Впрочем, рыцарь ли? Или хитрый болотник? Или ещё какая нечисть, которая задумала обмануть простака?

Збышек не раз и не два думал оставить это дело — ну распяли кого-то на кресте, так и Иисуса же распяли, и ничего — но мелкая, гадливая мыслишка не давала покоя: а если человек? Там, под наростом дерева-кожи; в уродливом безлицем теле. Если ЧЕЛОВЕК? Если в самом деле веками Ольгерд висит — какая же это мука?

Збышек, точно в бреду, ходил по улицам, окончательно потеряв интерес и к строительным работам, и к ложе, и к урокам Красного Симона.

Было жарко, спокойно, и над всеми Грушицами, над болотами и дорогами возвышался недостроенный костел. Он будто поднимал под себя землю и город, и смотрел с высоты, свысока — не как Иисус взирает с икон, а как надменный шляхтич глядит на своих кметов.

На Яна Купалу ветер с восточных гор поумерил эту спесь и снес шпиль часовни к той самой, всем известной, матери.

Збышек, к собственному удивлению, отнесся к напасти спокойно, даже равнодушно — словно бы и не выпрашивал когда-то сам эту конструкцию у ложи.

Он, по обыкновению, вписал новую строку в расходную книгу и отправился к Красному Симону за деньгами.

Дома никого не было, и Збышек, как делал уже сотни раз, отпер черный сундук и отсчитал столбик монет.

— Двадцать два… двадцать три… — Збышек кивнул самому себе, захлопнул крышку и скользнул взглядом по надписи.

«Nemo potest personam diu ferre fictam».

Кесарийскому Красный Симон, конечно, Збышека не учил — словно боялся, что ученик сам прочтет древние трактаты о строительстве.

И все же западное наречие и кесарийское были похожи — как походили друг на друга волотовский и озерный языки, как два брата напоминали друг друга.

Или, в случае с кесарийским, дед и внук.

«Никто не может…».

Збышек напрягся, припоминая западные слова, похожие на «ferre» и «fictum».

Если он верно угадывал, на крышке написали поговорку, древнюю и позабытую за века.

«Никто не может носить маску вечно».

* * *

Лето достигло зенита и камнем покатилось вниз. Груши горбились под весом плодов, болота набухали, набирались зловонием.

Збышек брал монеты понемногу — по горсти, по две, — подкладывал мелкую гальку, чтобы Красный Симон ничего не заподозрил, и шел в кесарийский туннель, к наклонному спуску под болота.

Там, у кромки воды, Збышек поставил тележку, где и складывал пожертвования горожан под кусок мешковины.