Опрокинутый крест

Збышек поморщился и, повозившись, вытащил на свет орех. Выглядел лесной гость обычно: круглый, как солнце, одетый в скорлупу — только зубы и ломать.

В доме тем временем растекалась жутковатая тишина. Збышек огляделся вновь и убедился, что теперь все смотрят на орех.

— Вы уж извините, паньство, до моей прямоты, — сказал Збышек, — но по лбу бы огреть ту хозяйку, которая роскошества такие в тесто кладет.

Каменотесы вновь заговорили, зашумели. Женщины зашептались. Збышек ничего не понимал, только водил взглядом из стороны в сторону да сжимал в потных пальцах треклятый пирог.

— О чем шабаш-то? — спросил он, наклонившись к Антосю. — Я их оскорбил?

Тот покачал головой и сказал что-то громко, всем, на западном наречии.

Переселенцы затихли и посмотрели на Красного Симона, как бы ожидая решения. Мастер долго молчал, затем подошел к очагу и взглянул на гравюру Трех Королей.

— Обычай есть обычай, — мягко сказал Красный Симон и улыбнулся в бороду.

У Збышека сжалось нутро.

— Какой обычай? — спросил он и повторил, когда ему не ответили: — На что?!

Антось сухо хохотнул.

— Так Короли Запада выбирали главного среди себя. И так же завелось у их народов. Кому достанется орех в день Трех Королей, тот сам на год становится… ну, скажем так, маленьким королем.

Збышек нахмурился, ничего не понимая, а Красный Симон вышел в соседнюю комнату и чем-то загремел.

— Твой же кусок был, — сказал Збышек Антосю. Тот покачал головой, и снова ледяное, колючее крошево замелькало в глазах волотовчанина.

— Кусок-то мой, а руки орех вынули — твои.

Красный Симон вернулся в общую комнату со связкой ключей и тяжело опустился на колени перед Збышеком.

Тому сделалось жарко и холодно одновременно. По спине побежали капли пота, подмышки намокли — Красный Симон размыкал кандалы.

— Вот умора-то, — усмехнулся Штефан и поднял вверх кружку с пивом, — быть озерному пьянице королем каменотесов!

* * *

Утром это казалось Збышеку шуткой.

Через пару дней — что шутка затянулась.

К концу седьмицы он наслаждался закатной тишью на строительных лесах галереи и, как умалишенный, смотрел в одну точку под собой.

Там, за городской стеной, простирались вересковые болота: унылая, сугробистая равнина с редкими озерцами. По ней извивался к отрогам Крестный тракт. Солнце уходило за горизонт, и закат малиновым освещал пустую дорогу. Еще зим десять назад тупым, неутомимым потоком шли по ней караваны переселенцев.