Иди на голос

И себя вне всяких законов поставили. Если б ты видела, Лейла… если б ты видела!

Голос его прервался, и до Лейлы донеслись глухие рыдания.

— Что ты! Что ты! — перепугалась Лейла. — Да что с тобой, Осберт? Воды хочешь?

Лейла уже вскочила с лежала, чтобы бежать за водой, но Осберт её удержал.

— Не надо, — всё ещё сдавленным от слёз голосом попросил он. — Прости, Лейла. Мы все тут такие. Я-то ещё ничего. А вот его — видишь?

Лейла обернулась по направлению, куда указывал Осберт. Возле очага стоял высокий исхудалый человек.

Вид у него был потерянный, как у ребёнка в лесу.

— Кто это?

— Это? Бригам. Во всяком случае, так он себя называет — когда называет, конечно.

В ответ на недоумённый взгляд Лейлы Осберт только вздохнул:

— Себя он стал забывать. Не сразу, конечно, по капельке. Бывает, проснётся — и не помнит, где он, как тут оказался… Хорошо, если утром, а ну как среди ночи? Чисто дитя малое. Одного не отпускаем — потеряется, сгинет. Хотя, может, оно для него и к лучшему было бы.

— Почему так? — прошептала Лейла.

— Почему?

— Сама скоро увидишь, — невесело усмехнулся Осберт. — Да. Не самый весёлый сказ на ночь, а что поделать? Прости. И давай спать — будят тут рано.

И Осберт тут же уснул — мгновенно, будто потеряв сознание.

***

На следующее утро Лейле впервые пришлось спуститься в шахту.

До разверстого жерла было недалеко. Понукаемые окриками северян, доходяги спускались всё ниже, в жаркую глубь. По узкому, прорубленному в скале проходу гуськом пробирались к штольням — пригибаясь, чтобы не стукнуться головой о низкий каменный свод.

Стены блестели от влаги при свете коптилки.

Как же мало здесь было воздуха и каким тяжким усилием давался каждый вдох! Коптилки на жире, которыми освещалась штольня, горели тускло-красным. Их жирный чад отравлял последние крохи воздуха, вызывая удушливый кашель. Согнувшись в три погибели, в забое работали от зари до зари, изредка сменяя друг друга — одни кайлили руду, другие грузили её на тележки.

Лейлу с первого дня поставили эти тележки откатывать.

Хоть и невеликая по размеру, гружённая рудой тележка была так тяжела, что в одиночку её было не сдвинуть. Откатывали обычно по трое — один впрягался спереди, как лошадь в плуг, двое подталкивали сзади. Шаг за шагом взбирались на крутизну, к маячившему вдали белому пятнышку света — чтобы, добравшись до него, глотнуть воздуха и с пустою уже тележкой вернуться обратно в забой.

Всё тело болело, кричало, стонало от непосильной тяжести.