Иди на голос

Женщину в шалаш, да устройте её поудобнее. И укройте потеплее.

Прямого воеводиного приказа ослушаться не посмел даже Альвин. Впавшую в забытье бедняжку уложили на мягкий лапник, под голову Лейла подсунула ей скатку из андрисова плаща, а коченеющие ноги укрыла своей вязаной шалью — та хоть уже и порядком поистрепалась, но грела хорошо. Ребёнка Лейла усадила поближе к огню, предложила ещё половинку лепёшки — девочка отрицательно качнула головой — и, проследив, чтобы на этот раз слепой певец уселся благополучно, наконец-то сама опустилась на землю и вытянула гудящие от усталости ноги.

Альвин и Андрис сели чуть поодаль.

— Значит, нет у тебя имени? — окликнул юношу Андрис.

— Нет.

— Чудно. И сам ты чудной: говоришь не по-нашему, да и мелкий какой-то. Не бродяга — так, бродяжка. Тебя так не называли?

— Теперь вот назвали.

— Ну, значит, так отныне и будет. Эй, Бродяжка!

— Что?

— Что у тебя там, в мешке?

— Я же говорил — лютня.

— Покажи.

Бродяжка выпутался из заплечных лямок, бережно раскутал мешковину и нежно, как ребёнка, взял в руки ещё не виданный Лейлой инструмент.

Лютня была из тёмного дерева, мягко мерцающего в свете костра, точно отполированного многочисленными прикосновениями любящих рук. Формой она напоминала срезанную половинку яйца или луковицы. Струн было не так уж много — но больше, чем Лейла могла сосчитать.

— Как же ты на ней играешь, если ты слепой?

— Я слепой, а пальцы зрячие.

— А если ты упадёшь, она кокнется?

Бродяжка не удостоил это ответом и вновь завернул лютню в мешковину.

Воспользовавшись паузой, Лейла подсела к нему и сунула в руки миску с похлёбкой.

— Ещё тёплая, — ободряюще шепнула она. — Ты бы поел?

— Ложку мимо рта не пронеси! — заржал Альвин и так хлопнул Бродяжку по спине, что тот и впрямь пролил на себя немного похлёбки.

— Кончайте, а? — потребовала Лейла. Голос дрожал от обиды за Бродяжку, молча соскребавшего с рубахи варёную сныть.

Андрис с Альвином переглянулись — и заржали ещё громче.

— Э, да к нему теперь не подступиться!

— У него защитница нашлась!

— А сурова-то как — всех зайцев вокруг распугала!

— Воеводе скажу, — пригрозила Лейла.

Слова сорвались с языка раньше, чем она успела подумать, что говорит.

Брат с Альвином тут же захлопнулись — со стуком, как крышка погреба, и растворились в темноте. Лейла подвинулась к Бродяжке поближе.

— Не слушай ты их, — посоветовала она. — Знай себе ешь. Тут ещё лепёшки остались — хочешь?

— Добрая ты.

— Скажешь тоже… — смутилась Лейла. — Так будешь хлеб?

— Не надо.