Тени этого мира

Небеса, откуда всё это взялось во мне? Эта смелость, эта радость? Это была не я! Совсем не я! А кроме того, я была близка с мужчиной, которого знала всего пару дней. Мне следовало бы стыдиться самой себя, но довольный смех Матео развеял мои опасения. Он притянул меня к себе, я положила голову ему на грудь и не заметила, как уснула.

Утро началось с возгласа Сирины: «Госпожа!»

Я подскочила в постели и увидела, что Матео по-прежнему рядом. Сирина стояла в дверях, держа в руках кувшин с водой, и глазела на нас.

При виде служанки, он стал подниматься из постели и та, зардевшись, кинулась в угол, к столику для умывания. Матео же, не скрываясь, вылез из кровати и подошел к двери, которая была скрыта в одной из стенных панелей и которой я всё это время не замечала.

Он отворил ее и сказал:

-Это дверь в мои покои. Я приведу себя в порядок, а ты выбери платье. Черный цвет тебе к лицу, и он сейчас в моде, но я бы предпочел что-нибудь красное. Красное с белым, к примеру. Сирина, ты слышишь меня?

-Да, господин, - пискнула девушка.

Я смотрела на Матео до тех пор, пока он не скрылся за дверью, которую не потрудился даже прикрыть, а Сирина, между тем, подошла к постели, держа в руках халат.

-Умываться, госпожа? Может, вы снимете жемчуг? – лукаво спросила она. – А то вам неудобно будет.

Я улыбнулась и сняла жемчужную нить. И, встав и накинув халат, спросила:

-Я помню, там было платье винного цвета?

-Да, госпожа. Этот цвет ничуть не меньше в моде, чем черный. Испанки обожают черный, но у нас тут в ходу яркие цвета.

К тому же, бархат, шитый шелком очень дорог. Господин не пожалел денег на ваши наряды.

Пока я умывалась, Матео уже оделся и вошел ко мне. Он, несмотря ни на что, был одет в черное.

-Сирина, принеси госпоже завтрак сюда, - сказал он, и девушка тут же убежала, торопясь исполнить его распоряжение.

А Матео привлек меня к себе, поцеловал и я с радостью и желанием отвечала ему на поцелуи.

-Посмотри-ка на себя в зеркало, - сказал он, оторвавшись от моих губ и рассматривая внимательно моё лицо.

Я слегка встревожилась и бросилась к огромному венецианскому стеклу, которое так привлекало моё внимание. О, небо! Неужто это была я? Я проводила руками по лицу и не верила: вот теперь можно было сказать, что мне не более двадцати пяти лет! Куда делись следы обреченности и преждевременного увядания? Теперь я была не уставшей от жизни старухой, а молодой женщиной. Да, не юницей, ибо юности не вернешь.