Очерки истории Ларес

Да, он тоже был в войсках Александра – с чего бы иначе он оказался здесь? Но ни в их планах, ни в воспоминаниях друзей он не участвовал, мрачно сидя в углу и тая в себе свою страшную и жестокую тайну. Ибо у него была тайна, которую он никому бы не согласился теперь поведать. Ведь он был редким человеком, который видел Александра после того, как тот бежал из лагеря. Который встретил его и который хотел ему отомстить за давнюю и жестокую обиду. Однако эта месть окончилась катастрофой. Похоже, для всех. Тогда именно он лишился и глаза, выколотого раскаленным шестом от Филоты, своего бывшего друга.

И хотя они уехали, эта рана разрослась и едва не извела его гангреной, которую его товарищ, таща его из последних сил по горам, с огромным трудом смог одолеть, после чего рана застыла как огромное бельмо, а тело его превратилось почти в развалину, так же, как одни лишь развалины остались и на месте его души. Они ни разу не говорили с другом о том, что произошло, но кажется, они понимали друг друга. Они понимали, что Филота был прав тогда, желая остановить их, а они не остановились сразу только из-за мстительной лихорадки, их охватившей, из-за порыва злорадного буйства, который угас лишь на несколько мгновений позже, когда они увидели, что потерпели сокрушительный и абсолютный крах. Они не знали, ненавидеть ли этого человека еще пуще прежнего или попробовать раскаяться с содеянном. Ни то, ни другое уже не имела смысла. Они сами не имели более смысла. И может быть это жуткое сознание того, что их больше, по сути, не было, что они были уничтожены в тот миг, когда он вздохнул тихо и закрыл глаза, разъедало тело даже более, чем могло бы разъедать душу чувство неискупаемой вины. Они все еще пытались куда-то идти, не зная куда, они пытались жить, пытались защищаться, не зная от кого и зачем, и удивительно, что они делали это так долго, но неудивительно, что в конце концов они оба, по сути, погибли. О судьбе своего друга он ничего не знал – умер ли он или все-таки или ему удалось выжить, да уже и не знал даже того, зачем ему это знать. И он не говорил об этом ни с кем, не говорил ни слова. Не было смысла о чем-либо говорить. В нем не просыпалось угрызений, он молчал даже не из опасения, что его признание прозвучало бы для друзей как дикий и возмутительный ужас, что они испытали бы к нему ненависть и презрение. Достаточно было того, что он сам испытывал их. Только слабая мысль теплилась в нем: они хотели помочь ему как соотечественнику, а он, слепой и слабый, был им обузой.