Очерки истории Ларес

Но как яростно расправился он над ними, как жестоко унизил их, как злобно насмеялся над ними!

Да, Филота тоже кричал на пытке, и, быть может, он сознался во всем, что он делал и что не делал, и назвал имена всех, виновных и невиновных, все, какие его мучители хотели услышать, быть может, он назвал даже имя отца. И он был убит, и отец его был убит, все убиты, и теперь все были здесь. Тогда, когда они очутились здесь, они могли еще не опасаться на Ларес тех бедствий, с которыми через несколько лет пришлось сразиться их гонителю.

Но едва осознав произошедшее, едва найдя друг друга, трое друзей, объединенных общим горем и общей надеждой, ринулись к западу. Они встретили Пармениона, и Филота, потрясенный, в тоске бросился на грудь столь предательски умерщвленному отцу. Отец не винил его ни в чем, единственным, кого он винил – был тот, кто их всех уничтожил. Ближе к западу им удалось перейти на территорию Филиппа, как раз теперь развернувшего свою деятельность, и Парменион, его старый полководец, конечно остался здесь, и они – вместе с ним. Их рассказ подлил масла в пылающий огонь отцовского негодования против сына. Филипп скоро остановил свое наступление, не желая помогать своими действиями на Ларес успехам Александра на Земле. Они издали следили за продвижениями его войск. Они ожидали дружно, когда безрассудный молодой царь падет в какой-нибудь из своих диких битв в каких-нибудь индийских землях в недостижимой дали от родины. «И тогда персы, индусы или кого еще встретит он – отомстят за нас», - говорил Филипп. Но эти ожидания не оправдались: он не пал в битве, он возвращался. Он вернулся, чтобы умереть своей смертью в Вавилоне. И даже тогда их предположения оказались напрасны, и его солдаты, полные самоотверженной любви и надежды, спасли его от персидской мести. Теперь уже Филипп всерьез задумался над планом действий. Филота торопил его к наступлению – но разве можно было наступать, не будучи уверенным в успехе? А в успехе он уверен не был. Александр никогда не проигрывал, самым безумным образом никогда не проигрывал даже там, где не было никаких шансов на победу. Он слишком быстро, почти молниеносно восстановил свои силы. Филипп думал, что делать. Он не мог и не хотел сам бросить вызов: любая неудача, любая сомнительность стала бы тогда позором. Но он мог извести его, мог заставить его самого бросить вызов – само это будет позором сыну, пошедшему войною на отца. Однако тот этого не сделал.